Люди Домино - Джонатан Барнс

Потом обман рассеялся, и остались только я и генеральный директор — скопление зубов, щупалец, когтей и громадный молочно-белый глаз, словно выдолбленный зубилом, — видение мисс Морнинг во плоти.

Хотелось закричать. Способность к рациональному мышлению тут же оставила меня, я почувствовал слабость и уже был готов потерять сознание, как в день первой встречи с Дедлоком. Но все же мне удалось удержаться на ногах. И даже выдавить из себя единственное, что пришло в голову, — старую дурацкую шутку, которую никто не понимал и которая до сих пор преследовала меня. Мою реплику. Ту самую старую реплику. Заклинание в самой сердцевине Процесса.

«Я тут ни при чем…»

Слишком поздно поняв, что происходит, чудище стало сопротивляться, используя силу своего могучего разума против моего. Слыша, как пульсирует кровь в голове, я собрал последние силы и договорил фразу.

«Это дед виноват».

Процесс сделал свое дело — согнул время, сжал материю, и, словно издалека, я увидел свое прошлое, лежащее передо мной, как железнодорожные пути, ведущие к одному пункту назначения, конечной станции, давным-давно выбранной для меня. Процесс выхолостил меня, изменил для единственной цели — чтобы удержать джинна в бутылке, паука в банке.

То, что случилось потом, было похоже на втягивание, всасывание, вдыхание. Я чувствовал, как эта тварь, громадный змий, чудище о семи головах, яростно борется со мной, бьется и противится моему притяжению, но в конце концов я втянул его в себя и связал там, в глубине, где должна находиться моя душа.

29

Город, конечно, выжил, как и всегда выживал.

С другой стороны, деятельность Директората официально прекращена. Дедлок, Джаспер, Барнаби и Стирфорт сгинули, война закончилась, а тайны программы «Дубль», к счастью, ушли в небытие вместе с человеком, чье настоящее имя (если верить хоть чему-то из того, что он говорил мне) было Ричард Прайс, в тот момент, когда он накачался до счастливой бесчувственности в номере для новобрачных одного из лучших отелей Лондона.

Но я подозреваю, что Директорат не исчез до конца. Слишком долго он боролся за существование, слишком трудные пережил времена, чтобы исчезнуть вот так, не оставив и следа. Думайте об этом, что хотите, но не признать тараканью способность к выживанию у этого учреждения вы не можете. И потом, насколько мне известно, несчастная, преображенная Барбара остается на свободе.

Если сущность Левиафана съежилась и сжалась внутри меня, то его физическая оболочка, его мертвая плоть все еще качалась на волнах Темзы, остывала и начала разлагаться. Многие ученые проявляли к нему жаркий интерес, хотели вскрыть и исследовать, но в конце концов ради здоровья граждан и безопасности государства тушу решили просто сжечь, громадный змий был предан огню, а могущественная корпорация Левиафан, лидер рынка хранения и поиска информации, по частям засунута в топку.

Чтобы извлечь чудовище из воды, распилить и расчленить его для транспортировки, потребовались неимоверные усилия военных и гражданских служб по ликвидации чрезвычайных ситуаций, тем не менее времени на это ушло немало. Мясо начало разлагаться с невероятной скоростью, и, поговаривают, вонь висела на улицах несколько дней.

Те, кто приложился к щупальцам, почили вечным сном. На Трафальгарской площади прошла довольно слезливая поминальная служба под председательством премьер-министра, который, на счастье, оказался в Женеве во время снегопада, хотя эти события и заметно его состарили. Некоторым из его кабинета повезло гораздо меньше.

Те, кто не добрался до реки и не наглотался жидкой информации, быстро оправились. Было, конечно, много всякой неразберихи, возмущенных опровержений, слезных признаний и в конечном счете немало приторной скорби. В тот день многие люди оказались на грани гибели, но в большинстве своем были спасены. В конце концов все сделали единственное, на что были способны, — вздохнули поглубже и с удвоенной энергией вернулись к жизни, и водворился прежний заведенный порядок, с его рабочими неделями, утренними поездками и ежедневной толкотней в центре города.

Ну и конечно, я. Я тоже остался в живых.

После того как ловушка Процесса захлопнулась, все почернело, и из того, что происходило дальше, я запомнил только мимолетные вспышки, словно выхваченные из темноты. Вот сильные руки вытащили меня из воды, влили в горло какую-то теплую укрепляющую жидкость, опустили на что-то мягкое, и началась долгая убаюкивающая поездка в машине.

Когда меня нашли, я, судя по всему, был в горячке, без конца бормотал про снег, генерального директора, информацию. Первое, что я помню, это пробуждение здесь, в постели в Хайгрове,[70] где вы столько сделали, чтобы ликвидировать ущерб, нанесенный ошибками и заблуждениями ваших предков, и где вы проявили столь любезное гостеприимство, благодаря которому я чувствовал себя как дома.

С огромным удовольствием я узнал, что вас, вашу милую жену и меня ждет радость — ни больше ни меньше, чем рождение вашего сына или дочери, чье появление сейчас, когда я пишу эти строки, ожидается со дня на день.

Но есть кое-что самое невероятное, о чем я вам не рассказал.

Это голос у меня в голове. Заговорив в первый раз, он произнес только шесть слов, после чего замолк. Естественно, некоторое время я пытался убедить себя, что все это мне приснилось, что это некое странное побочное действие, слуховая галлюцинация, вызванная крайней усталостью.

Но в последние несколько дней стало хуже — гораздо хуже, и теперь для меня пришло время признать правду. Левиафан жил внутри меня и набирал силу.

То, что находилось внутри Эстеллы, было лишь филиалом Левиафана. То, что ношу в себе я, — его штаб-квартира, его мозг, его мыслительный центр. Боюсь, потребуется немалая жертва, чтобы упечь его навсегда.

Вообще-то говоря, мне кажется, я знаю, что будет дальше. Вы, наверное, уже и сами это поняли. За последние несколько дней моя одежда сильно увеличилась и обвисла. Мой голос стал выше, часто ломается и дает петуха, иногда совсем по-детски. Но странное дело, я чувствую себя лучше, чем прежде. Иногда мне даже хочется смеяться.

Можете делать с этой рукописью все, что пожелаете. Заприте ее в ящике стола. Сожгите. Можете даже опубликовать. Ведь, в конце концов, это только слова.

И последнее. Правда о голосе, который вырвался из моей головы на эти страницы.

В первый раз я услышал его в тот же день, когда очнулся здесь. От этих звуков меня затрясло. Это был не просто голос, а целый хор голосов, слившихся в один. Это был голос Левиафана, голоса англичанина, ирландца, шотландца, старой королевы, существа за нефритовой дверью, гул роботов и — в самой глубине, в неведомых темных недрах его существа — непривычно горький, но вполне самоуверенный голос мистера Стритера.

«Это не конец, — сказал он. — Встреча в пустоши еще впереди».

Послесловие редактора

Прошло уже два дня, как я простился с Генри Ламбом. Раньше мне не хватало мужества взяться за перо. К тому же оказалось, что писать я могу только при свете дня, когда рядом жена и дочь, когда в доме зажжены все лампы и поблизости нет никаких зеркал и других отражающих поверхностей.

В конце концов мы нашли его. Подбросив рукопись к моему порогу, он взял одну из наших машин и поехал в Фене,[71] намереваясь сразиться с тем, что пряталось внутри его и водило его рукой при написании тех глав повести, которые принадлежали не ему.

Однако навстречу нам, навстречу сиренам и стае репортеров, которые собрались здесь, невзирая на мои горячие возражения, из вересковой пустоши нетвердой походкой вышел не Генри Ламб. Тот человек, которого я знал, исчез с лица земли.

После прочтения рукописи Генри я часто думаю об Эстелле, о ее описании того, что происходит, когда внутри тебя сидит Левиафан, как это чудовище отслаивает внешнюю лакировку и обнажает истинную личность под ней.

Мы вышли из пустоши с мальчиком лет восьми-девяти, он казался совсем маленьким и нелепым во взрослой одежде, которая уморительно висела на нем и волочилась по грязи. Я почти сразу разглядел тот отвратительный желтый джемпер, но мне понадобилось некоторое время, чтобы узнать ребенка, потерявшегося в нем. В конечном счете мне пришлось просмотреть старые телевизионные записи, прежде чем последние сомнения у меня пропали.

Мальчик был не слишком разговорчив. Вообще-то он произносил одну-единственную фразу, одни и те же несколько слов, которые повторял снова и снова. Это была старая реприза, лишенная всякого смысла и теперь еще менее забавная, чем прежде.

Два дня назад я зашел попрощаться. Сильверман, разумеется, организовал все великолепно — маленькая ложь в моем официальном расписании, агенты службы безопасности в штатском, скромная машина без опознавательных знаков. В моем новом положении лучше быть осмотрительным.