До Берлина - 896 километров - Борис Полевой

Я напомнил командующему давний эпизод, происшедший когда-то на Калининском фронте.

— Что-то я это запамятовал, — ответил он. — Ну, мало ли такого было в войну. Золото. Что оно, золото? Красивый металл. Говорил же Ленин, что когда-нибудь им нужники будут покрывать… А вот душа человеческая — это ценность, настоящая ценность.

Пражское гостевание

Этот необычный, столько вместивший в себя день начался очень курьезно. Вчера меня известили, что президент Чехословакии Эдуард Бенеш устраивает в Праге прием в честь армии-освободительницы. Нам вручили приглашения с чехословацким гербом, оттиснутым на плотной веленевой бумаге. Под приглашением мелким курсивом было набрано: форма одежды парадная, ордена.

Поскольку мы уже имели некоторый опыт в международных общениях в день моего мимолетного дуайенства, эта приписка нас не смутила. Чей-то китель и щегольские коверкотовые бриджи с кантом позаимствовал на денек в походной мастерской Военторга. У знакомых штабистов раздобыл комплект своих регалий, и Устинов увековечил меня в столь необычном, торжественном виде. Впрочем, все сияли, скрипели подошвами необношенных сапог, звенели медалями, и только Крушинский отверг дипломатические условности и гордо заявил: по одежке встречают, по уму провожают. Уселись в «бьюик» и за час с небольшим прикатили из-под Дрездена в Прагу.

Когда впервые я очутился в чудесном этом городе, цвела только черемуха, а листья на липах сохраняли девственно желтый оттенок. Теперь город оккупировала весна, вдоль дорог, на склонах холмов цвели яблони, груши. Целые облака сирени окутывали Градчаны, и здание Града, увенчивающее величественный холм над Влтавой, казалось, прямо вырастало из цветущих кустов. Хороша, очень хороша была Прага в этот день. Она уже залечила свои раны, баррикады были убраны, стекла вставлены, окна освобождены от перекрещивающих их бумажных полос. Только изъязвленные осколками и пулями стены да букеты цветов, лежавшие прямо на тротуарах, там, где был убит тот или иной повстанец, напоминали о прошумевшей над городом буре восстания, свидетелями которого нам с Крушинским довелось быть…

Так вот, день этот начался курьезом. Мы подкатили прямо к комендатуре, чтобы определиться на жительство, ибо в штабе нас предупредили, что с гостиницами в городе плохо. Ордер был выписан, как нам рекомендовали, в самую роскошную гостиницу "Алькрон".

Гостиница действительно оказалась отличной, но набита была, как Ноев ковчег, ибо вернувшиеся в Прагу посольства разных стран пока еще не обзавелись собственными особняками и потому обитали преимущественно в этой гостинице. Портье, похожий на благородного лорда из какой-нибудь довоенной кинокартины, скромно сообщил, что мы можем с ним объясняться на любом из европейских языков. Изучил наше направление из комендатуры, сказал: "Ано, ано, мне уже звонили". Сказал, что подполковнику Полевому и капитану Крушинскому придется жить вместе, а для старшины Петровича будет отведена особая комната. И вручил два ключа.

Не знаю уж, как обстояло у портье дело с другими европейскими языками, но русский его все-таки подвел, хотя объяснялся он на нем довольно сносно. Видимая близость славянских языков вещь чрезвычайно коварная. Одинаково звучащие слова, как мы уже не раз убеждались, часто означают разные понятия. Помню, еще в дни словацкого восстания симпатичная девушка-гимназистка поразила меня восклицанием: "Какой у вас красный живот!" Лишь впоследствии, когда я прислушался к языку, я понял, что восхищение относилось не к моему животу, а к красивой жизни советских людей. Тут вышло нечто подобной. Мы поднялись к себе на верхотуру и с печалью убедились, что и в роскошных отелях бывают каморки, подобные той, в какой в «Ревизоре» жили Хлестаков и Осип. И пахло в ней соответственно. Когда же мы распахнули окно, чтобы освежить атмосферу, из него поплыла густая угольная гарь с примесью кухонных запахов, валившая как из трубы.

А через несколько минут ввалился Петрович. В куртке и фуражке из кожи, с кожаными перчатками в руках, он напоминал авиатора времен первой мировой войны. Осмотрел критически нашу комнату, пошмыгал носом.

— Бедно живете, паны достойники.

— А ты?

— Во! — И поднял вверх толстый большой палец, с которого никогда не сходило смазочное масло. — И комната во, и ванная во, и уборная во! Сиди себе и пускай водичку, а кругом дипломаты, рядом со мной какая-то испанская дамочка, во! — И опять большой палец был поднят вверх. — Эта Кармен на меня так поглядела…

Мы с Крушинским переглянулись. При всех своих многочисленных достоинствах Петрович был мало приспособлен для жизни в дипломатическом сеттельменте гостиницы. Решили перебазироваться к нему, и уже втроем шумели водичкой и пользовались другими благами гостиничной европейской цивилизации. Пользовались и недоумевали, за что нам оказана такая дискриминация. Оказалось, подвела все та же близость языков. Услышав из комендатуры, что прибывает внкий воинский старшина в сопровождении двух офицеров довольно высокого звания, портье прикинул в уме, раз при Старшине в адъютантах подполковник и капитан, значит, крупная птица, и поместил Старшину рядом с дипломатами.

Впрочем, все это было чепухой и сразу же забылось, как только мы очутились на улице в празднично одетой толпе. Тут, возле отеля, натолкнулись на американских корреспондентов, приезжавших когда-то к нам на фронт. Дуайен корреспондентского корпуса армейской группы генерала Бредли был среди них.

— О, Борис! — воскликнул он, и мы обнялись на улице Праги, как добрые знакомые.

Наши западные коллеги оказались даже более осведомленными о сегодняшнем празднике. Оказывается, через час на Староместской площади перед зданием сожженной немцами ратуши состоится торжественное посвящение Конева в ранг почетного гражданина столицы Чехословакии. И только потом состоится прием в "Испанском зале" Пражского Града, на который мы приглашены.

Иноземных коллег по-прежнему интересовала личность маршала. Правда ли, что он учился в царской академии генерального штаба? Правда ли, что был офицером в армии Брусилова? Действительно ли он сын крупного землевладельца русского Севера, спрашивал меня Осип-Джо, и пятна крупных веснушек как-то особенно выделялись на его возбужденном лице.

— Скажите, Джо, откуда у вас такие сведения? Ведь биография маршала не составляет секрета. Она, наверное, известна и у вас, а в ваших штабах безусловно.

— Историю пишут люди. И каждый старается писать ее так, как ему выгоднее, — с убеждением ответил Осип-Джо. — Как вы полагаете, не будет бестактным, если мы зададим ему эти вопросы?

— Ну что ж, задавайте. Предоставите ему возможность посмеяться над вами.

— А вы серьезно думаете, что это прозвучит смешно?

И вот Староместская площадь, запомнившаяся мне в первый визит больше, чем любой другой уголок Праги. В тесно стиснувшихся средневековых постройках, как выбитые зубы, темнеют разбитые и выгоревшие дома. От руин сожженной ратуши еще тянет горькой гарью. Все так же раскачивается на проволочке маленький скелетик перед циферблатом разрушенных старинных часов. Но площадь заливает празднично одетая толпа, облепившая даже памятник Яну Гусу так, что великий чех грустно выглядывает из-за шляп и фуражек.

Вдруг к нам протиснулся тот самый фотограф, с которым мы познакомились на этой площади, когда над ней еще свистели пули. Он достал откуда-то из глубин кармана черный пакет:

— То есть вам, пан достойник… Как-то — на паментку.

В пакете были фотографии, и какие фотографии! В этих "зафиксированных мгновениях истории", как любит выражаться капитан Устинов, действительно была запечатлена та радость, с какой население этой страны встретило Красную Армию. Даже была как бы проиллюстрирована старая легенда о том, что счастье и свобода придет к чехам, когда русский казак напоит своего коня во Влтаве — был снят боец из кавкорпуса, действительно поящий коня у одного из пражских мостов. И древние часы, разбитые нацистским снарядом, были сфотографированы — мы как раз стояли теперь под ними. Я хотел поблагодарить коллегу, но его уже не было, он с отчаянием пловца, бросающегося в холодную воду, ринулся в гущу толпы, поднимая свою зеркалку на вытянутых руках.

В это время площадь зашумела, содрогнулась от криков, от шумных приветствий, и толпа как бы раскололась, освобождая путь веренице автомобилей. На первом из них в открытом ландо — маршал Конев и бывший командующий 1-м чехословацким корпусом, ныне военный министр, седовласый красивый генерал Людвик Свобода.

Машина медленно движется в толпе, а в приветственных криках, сотрясающих площадь и близлежащие улицы, русское «ура» смешивается с чешским «наздар». Машина подъезжает к сохранившемуся куску ратуши. Стена завешена полотнищем. Вот полотнище снято, и за ним оказывается доска, на которой на двух языках, на чешском и на русском, значится, что командующий Первым Украинским фронтом Маршал Советского Союза И. С. Конев получает почетное гражданство столипы Чехословакии Праги.