Мания страсти - Филипп Соллерс

«Эти дамы в высшей степени сведущи и превосходны в искусстве обольщения и ласк, они знают слова, которые находят отклик у мужчины, кто бы он ни был; так что иностранцы, однажды испытавшие с ними оргазм, уже больше не владеют собой и до такой степени покорены их нежностью и очарованием, что, возвратившись к себе, они говорят, что были в „Кинсае“, то есть в небесном городе, и с нетерпением ждут момента, когда доведется им вновь туда вернуться».

Разумеется, Клара не больше разбирается в творениях Майстера Экхарта, чем Дора в древнем Китае. Но так же верно и то, что их тела знают и умеют гораздо больше, чем сами они способны выразить словами. Вот в чем суть. Клара играет на рояле, словно совершает некое мистическое действо, Дора, будучи адвокатом международного уровня, подает себя, словно роскошная куртизанка. То, чем в действительности является человеческое тело, не имеет ничего общего с мужчиной или женщиной, которым оно принадлежит. Совпадения крайне редки. Все противоречит друг другу, начиная с самих «нанимателей». Возьмите реалистические романы: они сводятся к поверхностной информации, любой из них этим и довольствуется, пена, приблизительность, шлак, всякого рода ограничения, рамки, сомнения, фрустрация, маленькие слуховые окошки. Это может выглядеть, как сама реальность, тягостная, грубая, глухая реальность, не правда ли. Вот я выписываю, почти наугад, заметки по поводу одного романа конца двадцатого века:

«Разложение это смерть в сопровождении времени, смерть еще живая, это то, как смерть физически касается жизни. В ту двойную партию, которую играют литература и убийство, вмешивается — и вполне вписывается — жестокость, не имеющая больше ничего общего ни с обычным преступлением, ни с высшим совершенством: здесь идет борьба с памятью, той памятью, которую литература размещает на огромном кладбище, где все больше крестов над могилами и все больше каменных стел, посвященных жизни».

Дора:

— Правосудие исходит из того, и не без основания, что каждый человек виновен. Моя же задача доказать, что каждый невиновен.

— Прямо-таки каждый?

— Ну да.

— Вполне в евангелистском духе.

— Что?

— Дьявол действует и обвиняет. Параклет защищает.

— Параклет?

— От греческого paraklètos, адвокат. Святой Дух собственной персоной. Третий игрок, наименее известный. Защитник, Утешитель.

— Ну-у!

Клара:

— Почему «китайская игра»?

— Двадцать восьмая стратагема: «Подняться на крышу и убрать лестницу».

— А-а.

— Или вот:

«Увидеть сияние солнца в струях дождя,Напиться из родника в языках пламени».

— Ну-у!

Следовательно, играют они обе. Одна своими слухом и пальцами, другая своими хитростью и голосом. Такова их природа. Что касается Франсуа, то он давно уже замкнулся в своей страсти, ставшей стратегией, он не говорит ни о работе, ни о результатах, можно подумать, что единственная его деятельность — ничегонеделанье. «Не делать ничего, однако это самое „ничего“ так и не будет сделано»: еще одна старинная китайская головоломка. Это не показывается, не доказывается, но, в данном случае, ясный день — тайник куда более надежный, чем сумрак. «Все показать — значит, все затемнить», таково условие игры. Можно сгустить краски, можно холодно утверждать: «Среди стратегов прежних времен лучшим генералом являлся тот, кто был способен позволить истребить половину своей армии».

Этот принцип применим, прежде всего, к вам самим. Вы и есть армия.

Я же с самого начала просто пытаюсь описать иной способ быть и жить.

Скромный проект: однажды, после грозы, найти том на развале у букиниста.

Читатель, или читательница, открывает эту книгу, перелистывает ее, дает перевести, смутно понимает, что автор, должно быть, являлся участником заговора, имеющего разрушительные цели, и что личность его установить непросто. События, о которых идет речь, уже далеки, о них сохранились лишь весьма противоречивые воспоминания, большинство историков относит их к числу «мятежей без последствий». Рассказчик начинает со стремления покончить с собой, не делает этого, встречает женщину, которая переворачивает все его существование. Дора молодая красивая вдова, адвокат, чей муж, скоропостижно скончавшийся, владел обширной библиотекой. Старинные книги, редкие рукописи, коллекционные экземпляры. О, вот оригинальное издание Сирано де Бержерака, этого киногероя, персонажа французского фольклора той эпохи. Вы знаете, этот тип, у которого был чудовищный нос, младший сын гасконского дворянина, бретер и бесстыдный лгун, тайно влюбленный в Роксану, был убит. Есть еще известная пианистка Клара, весьма таинственный персонаж, а еще Франсуа, последний, возможно, является китайским шпионом.

В целом автор довольно критично настроен к обществу своего времени, но, в сущности, общество, за исключением кое-каких преобразований технического порядка, всегда одно и то же. Многочисленные аллюзии на тему Китая, что, скорее, даже забавно для западного автора этого периода. Что он хочет? Чего ищет? Похоже, рассказчик ведет подпольную жизнь, устроенную довольно свободно, особенно в любовном плане. Поскольку думает он о многих вещах одновременно, рассказ его зачастую напоминает полотно в стиле кубизма. Порой нить повествования теряется, но потом непременно находится.

Некоторые пассажи весьма невразумительны и, похоже, навеяны другими книгами. Вот этот, к примеру, явно автобиографического характера:

«Слабость или сила, вот и ты, все-таки сила. Ты не знаешь ни куда ты идешь, ни почему идешь, входи повсюду, отвечай на все. Тебя не убьют, вернее, убьют не больше, чем если бы ты уже был трупом. Утром у меня был настолько потерянный взгляд, вид настолько измученный, что те, кого я встретил, должно быть, меня не увидели».

Как сказал бы литературный критик пекинского издания «Таймс»: «Кажется, я это где-то уже читал».

Столь же невразумительным представляется китайское выражение «золотой кузнечик линяет». Автор (или рассказчик) напрасно объясняет нам, что речь идет о старинной формуле алхимиков, а именно о том «моменте, когда адепт, чье тело стало легким и летучим, освобождается от своей телесной оболочки, чтобы радоваться, устремляясь в бесконечность», мы плохо себе представляем, о чем это он, если только это не очередное закодированное послание. В начале третьего тысячелетия подобного рода аллюзии выглядят, по меньшей мере, странно. «Золотой кузнечик», ну и что?

Подобное же недоумение вызывают эти фразы, представленные как творчество некоего мыслителя двадцатого века: