В тени монастыря (СИ) - Юрий Раджен

Рабочие меж тем выгрузили из фургона материалы: доски, краску, стальные болванки и прочие детали, в том числе, несколько замков с блестящими латунными ключами, которые немедленно приковали к себе восхищенные взоры гоблинов. Отец Педигий пересчитывал мебель, и, конечно, не мог не задержаться у посудомоечных шкафов: так же, как и Ярин, он поскреб пальцем краску, открыл и закрыл дверцу… Вдруг, с громким щелчком, открытая дверца отвалилась от шкафа.

– Чудотво-о-орцы, – протянул Пигидий, мерзко растягивая гласные, и на его лице тот час же проступила презрительная, гадливая гримаса, – чароде-е-еи. Тьфу, а не чародеи! Понапридумывают всякой ерунды, а даже дверцы толком подвесить не могут. Лучше б вы побольше стульев да столов делали, план перевыполняли, а так только мозги людям пудрите со своим чудотворством. Все, что нужно, уже давно до вас придумано! Я с самого начала был против этих ваших посудомоечных шкафов – ведь ежу же понятно, что ничего хорошего из них не выйдет. Приятно видеть, что я был прав. Уверен, что сегодня ночью я не увижу ни одного посудомоечного шкафа в звездах. Ишь, распридумывались! Ваше дело – гвозди заколачивать, и не заклинаниями баловаться!

Высказавшись, отец Пигидий сел в фургон и укатил, провожаемый клубами пыли и хмурыми взглядами рабочих. Хмурыми, среди которых был один ненавидящий.

Ярин не был гневлив по своей натуре. Он всегда старался как-то смириться с неприятности, притереться к неудобствам – и до сих пор ему это удавалось. Он привык к своей комнатушке в общежитии, к необходимости делить кухню и рукомойник с целым этажом соседей, к невкусной и однообразной еде, к очередям в магазинах – только сейчас он понял, как ко многому успел привыкнуть за столь короткое время! Он все равно не мог бороться с несправедливостью экзаменаторов Академии или жестокостью здешних эскулапов – но оба раза он смог найти обходные пути и как-то устроить свою судьбу. Парень в целом предпочитал перестройке мира уход в себя, в волшебство, в иллюзии – но сейчас он снова ощутил, как все-таки ограничена его жизнь в Империи, ограничена не разумом, не законами природы, а старым кретином, не сделавшим за всю свою жизнь ничего, кроме наблюдений за звездами и чтения написанных сотню лет назад книжек какого-то полоумного эльфа… Да что ж за вашу мать?!

– Мастер, кто собирал посудомоечные шкафы? – спросил Ярин.

– Ласым, он…

– Но почему именно он?

– У него было свободное время, и я подумал…

– Правильно, потому что его ни к какой работе не подпускают! У него же руки из задницы растут! Вы знаете, что он шурупы вообще никогда не заворачивает?

– А что он с ними делает? – поразился мастер Елсей.

– А то вы не знаете. Он их молотком забивает!

– Ну что поделать, у троллей суставы тугие, сложно им отвертками орудовать. Не дело это, так вот сплеча рубить, вот так сразу, руки откуда-то не оттуда растут. Нужно разобраться сначала во всех обстоятельствах, помочь, посоветовать…

– А почему бы вам Ласыма на склад не отправить? Там ничего крутить не надо, пусть таскает туда-сюда! – это бы и впрямь не помешало: каждый работник цеха, если ему требовалось что-то со склада, отправлялся за искомым самостоятельно, и также самостоятельно относил туда готовые изделия.

– Это что же получается? – обиженно загундел Ласым, здоровенный тролль лет сорока с толстыми щеками и маленькими, поросячьими глазками, – ты, значит, весь день на стуле сидеть будешь, чаи гонять, а я – туда-сюда бегай да таскай? Разве ж это по совести? Я ж не виноват, мастер Елсей верно все говорит – у троллей тугие эти… уставы. И глазомер страдает. Что же получается, раз я тролль – то мне таскать туда-сюда?

– Не потому что тролль, а потому, что ты больше не умеешь ничего, – раздраженно откликнулся Ярин, – сейчас из-за тебя шкафы из плана вычеркнут…

– Ну и хрен бы с ними, – пожал плечами Ласым, – шкафы, фу-ты ну-ты. Морока одна. Разбираться еще в ваших чертежах, что куда заворачивать, да где сколько отмерить. А у меня дочка сопливит вторую неделю и жена суп пересаливает, и вы мне тут со своими шкафами – че?

– Мастер, куда девались все ручки от шкафов? – отвернулся от Ласыма Ярин, – как эти шкафы открывать-то будут, ногтями? Вы же знаете, кто их растаскивает, неужели это нельзя прекратить?

Это вызвало тихий ропот собравшихся гоблинов. Как так, прекратить? Ведь цех не принадлежал мастеру Елсею или отцу Пигидию – он был, согласно идеологии культа Равенства, народным, общим. А раз так, то почему бы не позаимствовать с него нужные в хозяйстве вещи? Ведь народное – это и немножко твое, не так ли?

– Это все никсы, – выкрикнули из толпы, – они завсегда ручки воруют!

– Мастер, почему бы вам как-нибудь не проверить карманы на проходной? Сразу же узнаем, никсы это, или…

– Ну ты сказал, карманы проверить… Мы что ж, инквизиция что ли? Доказательств, что это кто-то из цеха, нет!

– А кто тогда? Никсы?

Ярин пытался воззвать к разуму мастера Елсея, который, разумеется, не мог верить ни в каких никсов. Но, посмотрев на его лицо, парень внезапно сдался. Оно не выражало ни толики понимания, только какую-то капризную расстроенность: как же так, почему вдруг все обернулось такой плохой стороной? Ну да, в цехе были некоторые недостатки. Но разве это уж было так важно? Тоже мне, беда! Ручки можно и на барахолке купить, а что шкаф скособочился – так домовитый хозяин должен уметь и сам подлатать, подкрутить, где нужно. Разве ж это главное? Главное, чтоб коллектив дружный был, чтобы все по совести было, по справедливости. Нельзя сказать, что мастер Елсей вообще ничего не делал, чтобы улучшить работу цеха: он и стенгазету распорядился оформить, чтоб ударников производства хвалить, а лентяев и прогульщиков – клеймить позором, и колонну на День Народного Единства всегда оформлял красиво… Вот это было дело! А ругань и скандалы мастер не любил, не говоря уже об обысках на проходной, и всегда старался уладить все по возможности мирно, сильно расстраиваясь, если конфликт погасить не удавалось.

– Ты, парень, грубоват. Но, может статься, и дело говоришь, – донесся из толпы спокойный, уверенный голос. Удивленный неожиданной поддержкой, парень обернулся и нашел глазами своего помощника.

Им оказался Томаш. Хоть он и работал простым токарем, толпа почтительно замолкла: Томаш совмещал свою работу с должностью цехового настоятеля. Он не был рукоположен в полноценный церковный сан – Церковь пока даже не даровала ему новое, подобающие служителю культа имя – но, тем не менее, Томаш по влиянию был вторым человеком в цеху. Именно он возглавлял цеховые соборы, и в немалой степени предопределял принятые на них решения: в Империи было принято голосовать единогласно «за», так что многое зависело от формулировки вопросов. Также Томаш мог наложить епитимью за невыполненный план, пьянку на рабочем месте или семейную ссору – о такой рабочий тоже должен был уведомить коллектив на соборе.

– Подвели мы нашу страну, и Церковь нашу подвели, – продолжил меж тем Томаш, – такую ответственность на нас возложили, а мы что? Подкачали мы, братцы. А ведь городской собор совсем скоро, что о нас скажут? Мы и так план с трудом выполняем, а о перевыполнении и речи нет. Нас же в отстающие запишут! А то и выговор объявят.

Ярину было не особо интересно, о чем там будут говорить на соборах всех уровней – по его мнению, ничего, кроме проблем, эти говорильни не привносили – но Томаша, которому придется выслушивать порицание за чужую криворукость, в данный момент понимал прекрасно. И окружающие Томаша рабочие завздыхали.

– Ты вот не любишь наши соборы, – словно прочитал мысли Ярина цеховой настоятель, – а напрасно. Приходи к нам сегодня вечером. Посидим, поговорим, может, и придумаем чего.

Ярин опоздал на начало цехового собора. Он тихо проскользнул в зал, уселся рядом с Тарпом – тот оставил для него свободное место – и принялся слушать Томаша, вещавшего со сцены:

– … халаладжийские орды вероломно напали на братский народ Загорья! Под покровом ночи, они захватили Саракен и его пригороды. Храбрый Миджалель был вынужден отступить, и теперь собирает силы для того, чтобы выбить налетчиков из города. Двор Императора Галыка уже выразил согласие поддержать нашего друга боевыми машинами и инструкторами, сколько понадобится. Мы должны положить конец этой войне, которая, едва начавшись, унесла тысячи жизней – женских, детских, стариковских! Колонны беженцев движутся к Шенайской Переправе – епископ Джирбинской Церкви уже распорядился принять всех нуждающихся, и выступил с просьбой к народу Империи поддержать наших братьев пожертвованиями. И мы тоже должны внести свою лепту! Поэтому ставлю на голосование вопрос: кто за то, чтобы отказаться от премиальных этого квартала в пользу беженцев из Саракена?

Томаш упер взор в толпу, и под его присмотром руки медленно, неохотно потянулись вверх. Никому не хотелось отказываться от премиальных – деньги были бы совсем не лишними! – но и прослыть среди товарищей бессердечным жадиной, отворачивающегося от голодных женщин, детей и стариков, было неприятно.