Тайна двух океанов (Изд. 1941 г.) - Григорий Адамов

— Вот!.. — задыхаясь, произнес Цой, резко остановив и дав задний ход винту. — Вот… — повторил он, шатаясь, падая на колено и протягивая Скворешне на обеих руках неподвижное тело зоолога.

Отряд быстро отступал из пещеры, боец за бойцом. Впереди шел Скворешня, неся зоолога. Старший лейтенант Богров пропускал всех мимо себя. Марат держал в луче прожектора, словно в плену, несколько чудовищ, остатки огромного стада, сгрудившихся в противоположном конце пещеры и прятавших головы, от потоков убийственного, неумолимого света.

— Выключить прожектор! — скомандовал старший лейтенант Марату.

Он помог ему быстро нагрузиться.

— Марш за отрядом!

Старший лейтенант в последний раз кинул взгляд в черное пространство пещеры, арену неслыханной в жизни старой планеты битвы. Потом он запустил винт и скоро присоединился к быстро уходившей в открытый океан гирлянде ярких голубых огней.

Глава VII.

ЛОЖЬ

Зоолог машинально погладил слабой рукой бороду и, окинув взглядом блещущий чистотой госпитальный отсек, печально улыбнулся.

— Да, дорогой Марат, вот и пришлось самому воспользоваться всем, что здесь мною приготовлено. Могу засвидетельствовать, что, в общем, недурно, даже, можно сказать, совсем неплохо.

Подняв голову, Марат посмотрел на ученого отсутствующим взглядом и затем устремил его куда-то в пространство.

Он пришел навестить зоолога, еще не оправившегося после пережитого потрясения, но визит проходил довольно вяло и скучно.

После трагического происшествия с ученым Марат стал совершенно неузнаваемым. Насколько ранее он был всегда веселым, оживленным и разговорчивым, настолько теперь он замкнулся в себе, избегал встреч с товарищами, в свободные часы уединялся в своей каюте, и его сожитель Крамер не знал, как подступиться к нему. Но в то же время все видели и чувствовали, что Марата упорно осаждают какие-то мучительные мысли, что его голова занята какой-то новой проблемой, которую он особенно близко принимает к сердцу и которая тревожит его с такой силой, какую до сих пор не приходилось наблюдать ни при одном из его прежних изобретательских увлечений.

Продолжая думать о чем-то своем, Марат сказал, слегка повернувшись к зоологу:

— Нет, нет, Арсен Давидович, не говорите… По-моему, плохо… Надо будет в нем кое-что переделать…

Почтенный зоолог, видимо, почувствовал себя задетым.

— Что плохо? — спросил он, настораживаясь, готовый отразить атаку.

— Шлем, отвратительный шлем!

— Шлем?!

— Ну да! Шлем, который вас так изуродовал.

Зоолог, приподнявшись на локте, уставился на Марата расширенными глазами.

— Шлем?! А я думал, ты говоришь о госпитальном отсеке!

Он запрокинулся на подушку и закатился в детском хохоте.

— Что же ты думаешь о шлеме, кацо? — спросил среди смеха зоолог. — И что заставило тебя вдруг задуматься о таких пустяках? Что значит шлем перед проблемой орошения Сахары или поворотом Гольфштрема?

— Во-первых, разрешите вас поправить, Арсен Давидович… Не Гольфштрем, а Гольфстрим. Слово это английское и…

— Прости, прости, кацо… Привычка, знаешь. С детства… Ну, а во-вторых?

— А во-вторых, о шлеме… Знаете, Арсен Давидович… — замялся на мгновение Марат. — Я чувствую, что могу с вами говорить вполне откровенно… Знаете, Мне положительно стыдно. Я места себе не нахожу. Я не могу простить себе, как я раньше не задумался над этим… еще когда работал с Крепиным по телефонизации шлема. Хуже всего, что еще тогда мелькнула у меня мысль именно об этих его неудобствах. Но я не остановился на ней, не продумал ее тогда же и до конца. И лишь теперь я понимаю, какое это было непростительное легкомыслие…

Марат взволнованно вскочил со стула.

— Вы правильно сказали. Сахара!.. Гольфстрим!.. Мировые проблемы!.. А у себя под носом я пропустил простую, маленькую и такую важную задачу — усовершенствовать шлем. Ведь вы могли погибнуть из-за этого! Арсен Давидович! Дорогой! Ведь вы чуть не погибли! Когда я думаю об этом, я волосы готов рвать на себе…

Зоолог внимательно слушал, не сводя теплого взгляда с Марата.

— Ты только не волнуйся, кацо! Будь хладнокровен! Не мог же ты предвидеть, что мы встретимся с такими чудовищами. Но ты молодец, кацо! Правду скажу, мне нравится, что ты начинаешь понимать всю важность и так называемых маленьких проблем… Нет маленьких проблем, дорогой мой! Каждая маленькая проблема является частью большой. И не решив маленькую — провалишь большую! Вот. Ну, что же ты придумал со шлемом?

Марат сел на стул, опустив голову. Слегка повернувшись к зоологу и, очевидно, продолжая думать о чем-то своем, он начал:

— Да, Арсен Давидович… В тот несчастный день, когда вы так пострадали…

— Ну, ну, ну… — недовольно проворчал зоолог, — совсем не несчастный. Такие замечательные открытия! Целая колония Lammelibranchiata cephala Lordkipanidze! Я думаю, она под этим именем войдет теперь в науку, — с некоторым самодовольством добавил ученый. — И, наконец, эти доисторические чудовища! Ведь это же мировое открытие! А ты говоришь — несчастный… Побольше бы мне таких несчастий. Впрочем, продолжай.

— Ну вот… В тот день мы вышли с Цоем и Павликом из подлодки. Ну, там расшалились. Они меня поймали, схватили с обеих сторон и начали трясти. Голова болталась в шлеме, как орех в бутылке. Как я ни старался, как ни напрягал шею, а все-таки несколько раз пребольно стукнулся черепом. И я тогда опять подумал, что хорошо было бы внести в шлем небольшие поправки.

— И до чего же ты додумался?

— По-моему, в шлеме нужно устроить мягкую подкладку сзади, за затылком. Все равно мы не пользуемся прозрачностью задней части шлема. А против висков и лба нужно поставить упругие спирали вроде матрацных пружин. Крайние внутренние витки спиралей одеть в мягкую изоляцию…

— Отлично, Марат! — серьезно сказал зоолог. — Прекрасная идея! Ты на походе хорошенько продумай ее, а вернемся домой, обязательно поговори с Крепиным. И я поддержу.

Словно успокоенный этим разговором, Марат попрощался и ушел, пропустив предварительно Цоя, входившего в отсек.

Цой был в белоснежном халате, аккуратно завязанном на все до единой тесемочки, и имел вид настоящего, правда молодого и немного смущенного своей молодостью, врача. Он быстро подошел к койке зоолога.

— Как дела, Арсен Давидович? Как мы себя чувствуем? Позвольте ваш пульс… Прекрасно. Наполнение хорошее. Семьдесят восемь ударов в минуту. Вы быстро идете на поправку.

Цой осторожно, почти с нежностью поправил подушки под головой ученого, подоткнул одеяло.