Пакт. Гитлер, Сталин и инициатива германской дипломатии. 1938-1939 - Ингеборг Фляйшхауэр

Наряду со странностями общего характера в поведении Риббентро­па в эти дни появилась прямо-таки болезненная концентрация внимания на переговорах СССР с западными державами. 15 июня французский посол в Берлине писал в свое министерство иностранных дел: «За трудным ходом англо-советских переговоров продолжают сле­дить с переменными чувствами, надежду сменяет отчаяние. Не пре­небрегают ничем, чтобы только увеличить трудности, на которые все еще наталкиваются переговоры»[755].

Учитывая подобное настроение, стоит ли удивляться тому, что Шуленбург встретил у своих берлинских собеседников непонима­ние принципиального, обязывающего и долгосрочного характера своих предложений; почти всегда их принимали с большим скеп­тицизмом[756]. После неоднократных попыток убедить Риббентропа в настоятельной необходимости решающих шагов в данном на­правлении посол, должно быть, пришел к выводу, что будет очень трудно получить указание, которое уполномочивало бы его на что-то большее, чем простой тактический обмен мнениями. Ему явно не удалось побудить министра к уточнению своего зада­ния, которое сводилось к устному заявлению Молотов у о том, что Германия не собирается нападать на Советский Союз. Одновре­менно следовало дать понять, что заключение пакта с Англией и Францией затруднит желательное улучшение отношений между СССР и рейхом[757]. Разрешили ли ему, как утверждают советские источники, после долгих настойчивых просьб и ожиданий более точных директив сослаться на поручение самого Гитлера, сказать трудно.

Этот факт не помешал Риббентропу хорошенько проучить япон­цев, все еще не решавшихся заключить столь желанный военный пакт, и 16 июня неожиданно заявить: «Поскольку Япония не согласилась на наши предложения, Германия теперь заключите Россией пакт о нена­падении»[758].

Правда, посол смог пробудить интерес к возобновлению экономи­ческих переговоров. С одной стороны, большая потребность в русском сырье создавала благоприятную почву для его аргументов, с другой же стороны, в те дни национально-консервативные силы «старой» Вильгельмштрассе лихорадочно искали выход из тупика, в который Гитлер вел Германию своей польской политикой[759]. Как писал Кулондр 15 июня, ссылаясь на высокопоставленного сотрудника с Вильгельмштрассе[760], «ради выхода из него никто всерьез не собирается пойти на риск всеобщей войны, в которой рейху пришлось бы противостоять, с одной стороны, Англии и Франции, а с другой, Польше, России и Тур­ции. В глазах разумных людей это было бы национальным самоубийст­вом... Люди в тревоге и не находят слов; спрашивают себя, в какой стороне откроется выход; держатся настороженно; лихорадочно дейст­вуют и зондируют во всех направлениях. Этим объясняется суматоха, царящая на Вильгельмштрассе. И хотя проблема Данцига беспокоит и вызывает озабоченность, многие — даже среди немецких патриотов — в принципе довольны восстановлением в Европе определенного равно­весия сил, в котором они видят лучшую гарантию от политики авантюр и главный фактор мира».

Уже на второй день бесед с послом Шуленбургом, то есть 12 июня, статс-секретарь дал по телефону указание поверенному в делах в Моск­ве лично заявить наркому Микояну, что германское правительство го­тово принять советские требования от февраля этого года в качестве основы для переговоров, что оно на следующей неделе намеревается послать в Москву Шнурре со всеми полномочиями для переговоров. «Из факта направления полномочного германского посредника, — го­ворилось в телеграмме, — мы просим Советское правительство сделать вывод, что германское правительство рассчитывает на положительное завершение переговоров на более широкой основе и желает этого». Впервые подобную директиву разрешили «оставить у Микояна в каче­стве записки». Здесь, несомненно, сказалось влияние Шуленбурга, по крайней мере, на процедуру действия.

В записке Шнурре от 15 июня 1939 г.[761] указывалось на настоя­тельную потребность экономики и военной промышленности в сырье, а первостепенной задачей возобновления переговоров называлось «увеличение ранее предложенных советской стороной объемов поста­вок сырья». Шнурре предостерегал от повторного провала перегово­ров, который означал бы конец германских попыток подвести под экономические отношения с Россией более широкую основу. «Срыв переговоров, — писал Шнурре, — означал бы также серьезную пол­итическую неудачу. Поэтому в случае моего направления в Москву нам придется из экономических и политических соображений... дого­вориться»[762].

Одновременно поручили посольству в Москве срочно обусло­вить время встречи Хильгера с Микояном. В тот же день Хильгер выехал обратно в Москву с поручением немедленно отправиться в наркомат, передать Микояну письменное заявление германского правительства о готовности к переговорам и подчеркнуть особую важность немецкого предложения. Но и третья беседа Хильгера с Микояном, состоявшаяся 17 июня, оказалась безрезультатной[763]. Четвертая беседа, имевшая место 25 июня, вообще положила ко­нец этой германской инициативе[764].

Тем не менее заинтересованные круги в Берлине очень надеялись на заключение торгового соглашения. Его перспективы сильно увлекли прежде всего Геринга[765]. В германо-русском торговом соглашении ему виделись огромные возможности для распространения влияния Герма­нии на территории России. В разговоре с итальянским генеральным консулом Ренцетти он назвал соглашение подобного рода жизненно важным для Германии. По мнению Геринга, и для Сталина оно было бы спасением. Сталин, мол, боится войны, а в случае поражения рухнет вся большевистская система. Таким образом, если умело провести пе­реговоры, то нужное германо-советское взаимопонимание не заставит себя ждать. Несмотря на уменьшающееся влияние Геринга, Ренцетти считал подобные взгляды симптоматичными для дальнейшего разви­тия событий и отметил, что находившийся в то время в Берлине граф Шуленбург стремился лично удостовериться, «в каком направлении фактически идут дела».

В рамках своей деятельности в Берлине посол 17 июня посетил со­ветского поверенного в делах[766]. И хотя Шуленбург об этой беседе за­писал, что нанес Астахову лишь «обычный визит», проходил он на этот раз по меньшей мере не совсем в обычных условиях. С одной стороны, политическое руководство на Вильгельмштрассе (от Риббентропа и Вайцзеккера до Вёрмана) — главным образом под впечатлением пред­полагаемого сообщения Астахова болгарскому посланнику Драганову[767] — было весьма заинтересовано в повторном зондировании точки зрения Астахова. С этой целью Риббентроп снабдил Шуленбурга для беседы соответствующими инструкциями. С другой стороны, 15 июня послы Франции и Англии представили Молотову новый проект догово­ра, который, сточки зрения Берлина, мог сблизить позиции[768]. Риб­бентроп считал вмешательство желательным. Да и самому послу хотелось узнать, насколько соответствовали действительности сообще­ния Вайцзеккера, Вёрмана и Шнурре о предшествовавших благоприят­ных высказываниях Астахова. И наконец, он, видимо, снова, как и в прошлом году, искал возможность изложить Астахову собственные со­ображения.

Ход беседы с Астаховым убедил посла в том, что «пока в этом на­правлении успеха не достигнуто». Подтвердились предположения Шу­ленбурга, что некоторые немецкие партнеры по переговорам с Астаховым приняли желаемое за действительное и нарисовали Риббен­тропу и Гитлеру совсем иную картину, а не ту, которую увидели сами. Астахов и Шуленбургу несколько раз говорил «о том глубоком недове­рии, которое, конечно же, по-прежнему царит в Москве», но вместе с тем заявил, что в принципе стабильные отношения между обеими стра­нами были бы желательны. Тогда Шуленбург обратил внимание Аста­хова на смысл и цель зондажа Вайцзеккера 30 мая, которые сводились к тому, что немецкая сторона «была бы готова к нормализации и улучше­нию отношений... (и что) от СССР зависит сделать выбор». По словам Шуленбурга, Астахов это заявление правильно понял, но нашел его ту­манным и ни к чему не обязывающим. На вопрос о том, когда можно ожидать советского ответа по затронутым Вайцзеккером проблемам, Астахов сказал, что Советское правительство намеревается дать ответ Шуленбургу в Москве.

Инструкции Шуленбурга также предусматривали, что он «затро­нет широкий круг проблем (Япония, Польша, германо-советские пере­говоры)», перечисленные в не отосланной послу обширной инструкции! Шуленбург не захотел их обсуждать и, как он писал, до такого далеко идущего «разговора дело не дошло».

Согласно записям Астахова[769], после вступительных замечаний о дополнительных немецких пожеланиях, касающихся сырья, Шулен­бург сразу же перешел к вопросу политических отношений. Астахов, в частности, отметил: «Шуленбург сказал, что все в министерстве ино­странных дел, в том числе и Риббентроп, ждут ответа на вопрос, затро­нутый Вайцзеккером в разговоре со мною, и рассчитывают, что я им сообщу ответ. Шуленбург уверял, что беседу Вайцзеккера со мной надо понимать как первую попытку германского правительства к обмену мнениями об улучшении отношений. Германское правительство не ре­шается пока идти в этом направлении дальше, опасаясь натолкнуться на отрицательное отношение с нашей стороны. Конфиденциально, ссы­лаясь на свою беседу с Риббентропом, Шуленбург уверял, что атмосфе­ра для улучшения отношений назрела... Шуленбург настойчиво подчеркивал, что министерство иностранных дел ждет нашего ответа, прежде чем делать новые шаги. Сам Шуленбург задерживается на не­которое время в Германии, рассчитывая на прием у Гитлера». Его на­дежды не оправдались.