Я вам не Сталин… Я хуже! Часть третья: Текущая реальность. - Сергей Николаевич Зеленин

эсэсовцев били своих же бывших товарищей, чтобы те работали еще усерднее. И все же улучив первый же подходящий случай, первого апреля 1940-го года я обратился к шефу «капо» с просьбой взять меня к себе на службу. Тот согласился, так как несмотря на лучший паек, менее скотскую жизнь и освобождение от каторжной работы, туда шли очень немногие и ему всегда не хватало людей».

Летом 40-го года евреев привозили со всех стран Европы столько много, что прямо на железнодорожной станции отбирали всех непригодных к тяжёлой работе - большинство женщин и почти всех детей, всех без исключения стариков, больных или хилых и слабых, отвозили к оставшимся после польской армии противотанковым рвам и там расстреливали из пулемётов.

Мы и не видели этих людей, лишь привозимое на грузовиках и вываливаемое прямо на площади их пожитки и имущество. Так делалось всегда. Перед самой казнью всех приговоренных к смерти раздевали донага, их вещи собирали, сортировали и отправляли обратно в Германию.

Получались целые кучи, из которых все складывали отдельно – обувь, носки, белье, брюки, платья, пиджаки, помазки, очки, вставные челюсти с золотыми зубами, обручальные кольца, перстни, шапки и прочее…

Золото, серебро и драгоценные камни собирал лично Рошманн».

 

«…В тот день, в последний месяц августа 1940-го года из Терезинштадта, концлагеря в Богемии, пришел еще один большой транспорт. Я был на железнодорожной станции у участвовал в сортировке прибывших на тех кому предстояло умереть через пару часов, а кому смерть откладывается на несколько дней, недель а если повезёт – на пару месяцев.

Эсэсовцы во главе с Рошманн выбирали, кого расстрелять во рву, а кого отправить в лагерь. «Капо» лишь отводили людей в разные колонны.

Одна из новоприбывших женщин привлекла мое внимание. Что-то в ее облике показалось мне знакомым, хотя она была истощена, высохла, словно щепка, и не переставая кашляла.

Рослый эсэсовец подошел, ткнул ей в грудь плетью, ею же показал на колонну отправляемых на расстрел и двинулся дальше. Я и ещё один «капо» подошли и схватили её за руки…

Вдруг она обернулась ко мне:

- Соломон?!

- Эстер?

Мы ошеломленно уставились друг на друга.

За спиной послышались чьи-то шаги, а «капо» рядом с нами вытянулся, сорвав с головы фуражку. Понимая, что подходит эсэсовец, я проделал то же самое. Женщина по-прежнему смотрела на меня не мигая. Эсэсовец вышел вперед. Это был капитан Рошманн.

Он выцветшими голубыми глазами взглянул на меня:

– Что-то ты не спешишь, Таубер. Не оживить ли тебя немного сегодня вечером?

«Оживление» на лагерном жаргоне означало порку плетьми.

Эстер по-прежнему смотрела на меня не мигая, как будто больше ничего не замечая.

Рошманн бросил взгляд на женщину, заподозрил что-то, прищурился и расплылся в хищной улыбке:

– Ты знаком с ней? 

Проглотив комок в горле, я с большим трудом ответил:

– Да, господин капитан.

– Кто она?

Я не мог говорить. Губы словно склеились.

– Может, это твоя жена? 

У меня хватило сил лишь кивнуть. В ответ Рошманн улыбнулся еще шире и сказал своим громилам:

- Господа! Такого представления здесь ещё не было! Прекрасно. Проводишь её до рва и там поможешь раздеться. Или забыл уже как это делается?

Эсэсовцы загоготали, отпуская похабные шутки в наш адрес.

 

Колонна приговорённых к немедленной смерти уже была построена.

Я медленно протянул левую руку, как это делал всегда перед прогулкой… Эстер привычно оперлась на нее – как тогда там в Берлине… В той – в настоящей жизни.

И мы пошли позади всех».

 

«…Когда мы подошли к рвам, первую партию уже расстреливали – слышались пулемётные очереди, которые не могли заглушить предсмертные крики казнимых. На полянке перед рвами валялись ворохи носимых вещей.

Эстер всё поняла, взглянула на меня и две слезинки, по одной из каждого глаза, скатились у нее по щекам. Она так ничего и не успела сказать.

Капитан Рошманн тут как тут:

– Ну, дорогой мой Таубер, помоги любимой раздеться!

Видя что медлю, он подвинулся ближе и зарычал:

- Даю тебе десять секунд. А потом пойдешь туда с ней. Я прикажу и вас положат «валетом».

Я был как в оцепенении… Но вдруг обескровленные губы Эстер шевельнулись и она с мольбой зашептала:

- Соломон мой, ты должен сделать это. Ради меня. Поклянись что выживешь. Что вырвешься отсюда и расскажешь всем им - тем, кто на свободе, что случилось с нами. Обещай мне именем Господа. Пожалуйста, обещай - мне так легче будет умереть.

Склонив голову, я:

- Обещаю…

И начал её раздевать. Медленно, как тогда – в первый раз. После свадьбы, в первую брачную ночь…

Она стояла закрыв глаза, и только слёзы обильно текли по её впалым, мертвенного цвета щекам.

Рошманн по прозвищу «Мясник» не унимался:

- Поцелуй любимую на прощанье, Таубер, где твоё берлинское воспитание?!

Я коснулся её щеки губами. Эстер открыла глаза и наши взгляды вновь встретились… В последний раз:

- Прощай, мой любимый…

- Прощай…

 

Когда отгремели последние – добивающие уцелевших одиночные выстрелы, а во рву стихли смертные крики, Рошманн, повернулся ко мне:

– Ты можешь жить, покуда будешь нужен мне, Таубер. Но отныне ты уже не человек.

 

Вот в этом он ошибся!

У меня появилась цель в жизни, а стало быть - я остался человеком. После смерти Эстер, я жил только ради того, чтоб написать эти строчки, передать их на волю и надеяться что их прочтут миллионы людей.

Но теперь, когда моя миссия выполнена - мой путь земной окончен…

Я иду к тебе, моя любимая!».

 

***

После прочтения каждой главы, Сара Ротстейн рыдала навзрыд и повторяла как заклинание:

- Надо что-то делать, надо что-то делать… Иначе, они придут в Одессу… Они придут в мою прекрасную Одессу, где…

А в Одессе, у Сары - осталось достаточно много родственников, хотя с началом тридцатых годов связь с ними прервалась. Она отчётливо понимала, что будет с ними, с другими одесситами, с самой Еврейской автономной областью и с её руководительницами, когда туда доберутся вот такие вот белокурые «Мясники-Рошманны».

Смутно вспоминая лица, она перечисляла их поимённо, чувствуя, как сходит с ума от осознания собственной беспомощности и невозможности изменить хоть что-то, она повторяла как мантру:

- Так что же делать? ЧТО?!

 

К счастью, «что делать» подсказала сама Полина Жемчужина, в интервью данном представителям американской прессы по поводу одного скандального случая… Одна из прибывших с «Посольством» переводчиц (из студенток МГУ, кстати, да к тому же - еврейка) была застукана за занятием проституцией с одним из американских конгрессменов.

Советский дипломатический представитель высшего ранга, вилять задом не стала, а честно призналась:

- Да! Нашим девушкам приходится заниматься проституцией в вашей стране, чтоб купить своим парням оружие.

- Да! Нашим представителям приходится скупать в вашей стране «секонд хенд», потому что