Право безумной ночи - Алла Полянская

— Ты с ума сошла!

Я никогда не думала, что он посмеет ввалиться вот так в ванную, но он посмел. Мне уже плевать на него, потому что все рухнуло — все, что я строила так долго, все, к чему я стремилась, — все рухнуло, накрыв обломками не только меня, но и близнецов. Я не знаю, что делать, я не знаю, куда идти, я в тупике, выхода из которого не вижу, и мне не с кем посоветоваться, не на кого положиться, я снова одна. И сейчас я понимаю, что это значит. В полной мере понимаю. Я понимаю, отчего люди боятся одиночества — потому что до этого я одна не была никогда. У меня были дети, а сейчас они так далеко.

— Оля, ты решила умереть от воспаления легких?

— Плевать. Оставь меня в покое!

— Ну, да. Как же.

Он закрывает воду и рывком выдергивает меня из ванной. Мокрая одежда трещит по швам под его руками, больно врезается в тело, раны на спине, едва зажившие, начинают саднить. Они зажили очень условно, эти раны, — но боль возвращает меня в реальность. Я сейчас так зла, что мне уже все равно, что я стою голая в собственной ванной и у меня зуб на зуб не попадает от холода. И чужой, абсолютно чужой мужик вытирает меня полотенцем и тащит в комнату.

— Отпусти меня немедленно!

— Ну, да. Вот прямо сейчас взял и отпустил, — он злобно фыркает. — Господи ж ты боже мой, до чего у тебя гадкий характер! Как твой первый муж тебя только терпел, поверить не могу, что ты никогда не доводила его до белого каления! Вот простыня, укутайся, сейчас принесу тебе чаю горячего, и немедленно спать. Ты сошла с ума — если он у тебя вообще присутствует. С чего ты принялась оплакивать своих пацанов? Они оба живы, а скоро будут и вполне здоровы, и незачем голосить, как на похоронах. Да, ты никогда не расставалась с ними, да, обстоятельства ужасны, но могло быть хуже, гораздо хуже, и ты это знаешь. А сейчас парни летят в Израиль, очень далеко от всей этой ненормальной истории, а мы тут тем временем постараемся решить проблему, и с чего ты принялась голосить, я в толк не возьму.

Он еще что-то бубнит, а мне холодно, так холодно, что чай в чашке кажется кипятком, но не согревает — меня бьет крупная дрожь, я не могу удержать чашку, да и пользы в ней нет. Кутаюсь в плед, но дрожь не унимается, словно внутри меня завелся кусок льда, заморозивший мою кровь, и я чувствую, что сейчас начну покрываться инеем — холод идет откуда-то изнутри, и его так много, что мне нипочем не выдержать…

Он прижимает меня к себе — его тело горячее, как печка.

— Руки ледяные… Оль, что происходит?

— Холодно…

Меня колотит дрожь, и холод скоро перекинется на все вокруг, я сейчас уже, видимо, буду превращать все вокруг в лед — вот как царь Мидас превращал все в золото.

— Да что ж такое!

Он приносит флягу и, разжав мне губы, вливает в меня какое-то спиртное пойло, которое немедленно превращается в лед в моем желудке. Похоже, холод решил, что мне было слишком тепло.

— Прижмись ко мне.

Я прижимаюсь — он горячий, я пытаюсь согреть руки, а они никак не согреваются, и я не знаю, как это остановить — похоже, ледниковый период настиг меня, и сейчас мне только ореха и белки не хватает. Я представляю себе, как белка примется скакать по мне со своим орехом, и меня душит смех — ну, не могу остановиться, никак! Мы этот мульт смотрели с детьми не раз, и всякий раз эта идиотская саблезубая белка с ее желудем и выпученными глазами вызывала у нас взрыв смеха…

Он целует меня — я пропустила момент, когда надо было остановиться, и он жадно целует меня, и холод, что поселился внутри меня, похоже, заканчивается — потому что он целует мою грудь, его руки очень свободно начали вдруг путешествовать по моему телу, и… Происходит то, что не должно происходить, но остановить это я уже не могу, потому что дрожь, сотрясавшая мое тело, уходит, но на смену приходит совершенно другое, и это неправильно, потому что у меня с Богом договор: никаких больше мужиков. И если я сейчас это не остановлю, кто знает, что будет с моими детьми — ведь я нарушу договор!

Но, наверное, легче остановить танк, чем этого парня. И он знает, что делает — мое тело за столько лет уже позабыло, как это вообще бывает, но секс, похоже, как езда на велосипеде — сколько бы ни прошло времени, ты все равно вспомнишь. И его требовательные ласки превращают мое тело в пылающий факел, и я уже не хочу останавливаться, и в этом нет ничего правильного или рассудочного, и я потом сто раз об этом пожалею, но останавливаться я не хочу. И когда сладкая судорога сотрясает нас обоих, я не хочу думать… ни о чем. Видит бог, я этого не хотела и не планировала, но так уж вышло.

— Мне в ванную надо.

Он прижимает меня к себе с твердым намерением не отпустить.

— Оль, лежи спокойно. Ты уже была в ванной — едва в ледышку себя не превратила. Ну, что с тобой, малыш?

— Ничего. Не надо мне было делать это, лежа на спине.

— Черт подери, я совсем забыл… Сейчас обработаю раны.

— Я сама.

— Лежи спокойно. И перестань пинать себя, если что — инициатива была всецело моя.

— Ага.

Не рассказывать же ему о моем договоре с Богом, он не поймет. Наверное, я могла бы рассказать Лариске, но она тоже не поймет, а больше у меня и нет никого. Как-то так я прожила на свете, что не завела ни друзей, ни закадычных приятелей. После того, что сотворил Артур, я больше никого к себе так близко не подпускала.

— Оль, перестань кукситься. Давай поспим. Тебе надо поспать.

Мне надо сейчас носом землю рыть, решая, что дальше делать, а я лежу голая в постели неизвестно с кем, а мои дети…

Сотовый загудел — я схватила его, так и есть, звонит Марконов.

— Люша, парни прилетели, уже оба в клинике, Матвея сегодня осмотрят и наметят план лечения. Он перенес полет хорошо — ну, насколько это возможно в его состоянии, и я думаю, все с ним будет в поряде. Люша, ты меня слышишь?

— Да, Виталик, слышу. Спасибо тебе, я…

— Все, пока, некогда мне. Созвонимся.

Где-то там фоном его разговора звучит женский смех — я так понимаю, это его испанская «смешная» телка. Ну что ж. Значит, она ему подходит больше.

— Виталик, один вопрос можно?

— Да, спрашивай.

Женщина на заднем плане что-то кричит, голос у нее какой-то противный и визгливый. Так ему и надо, болвану.

— Виталик, почему ты спросил меня об Артуре Прохорове?

— Люша, было одно интересное обстоятельство, сейчас недосуг рассказывать, я Ершову велю, он объяснит. Все, мне пора, пока.

— Пока, Виталик.

Он отключает связь, а я молча пялюсь в стенку, сжимая в руке сотовый. Что-то он мне недоговаривает, Марконов, уж настолько-то я его знаю, чтобы понять — он что-то мне недоговаривает.

— Оль, если ты думаешь, что я тебя ему отдам, значит, ты сошла с ума.