Дорога на Уиган-Пирс - Джордж Оруэлл

лучше скинет, а те не даст. Вот Оксфорд – да, самое место где скулить, Оксфорд-то да. И хлеба выскулишь, и бекона, и мяса, и в каждый вечер от студентов те рыжаков на кип накрапает. А одну ночь вот припоздал я, а чуток бы еще для кипа надо, так я иду к попу приходскому, скулю три пенса. Поп мне мои три пенса в руку – и, змей, враз через секунду копу меня сдает. “Ты попрошайством занимался”, – говорит коп. “Не, – говорю, – разок только у джентльмена попросил”. Коп тут пошел меня трясти, ковырнул у меня с за пазухи фунт мяса да две буханки хлебные. “Ну, – говорит, – а это чего ж такое? Двигай живо в участок”. Клюв[136] мне семь суток припаял. Чтоб я еще когда скулил у этих попов…! Нет уж, к чертям! Чтоб вот неделю в камере-то схлопотать?..»

По-видимому, эта жизнь целиком строилась вокруг «наскулить, напиться и схлопотать». Однако сам Билл хохотал, описывая свои похождения как грандиозную потеху. И хотя он вроде не слишком уж разбогател своей скулежкой (всей одежды – лишь плисовый костюм, шарф, кепка; ни белья, ни носков), но был и толст, и весел, даже попахивал пивком – редчайший запах от бродяг наших дней.

Двое недавно посещавших торчок в Кромли рассказали про тамошнее привидение. Несколько лет назад, поведали они, в торчке этом случилось самоубийство: протащивший бритву бродяга ночью зарезался. При утреннем обходе дверь в каморку зажало изнутри телом покойника, открыть ее открыли, но сломали мертвецу руку. Мщения ради, мертвец начал регулярно являться в свою последнюю келью, и всякому, кто ночевал там, после не удавалось прожить и года (случаев уже, разумеется, полным-полно). Теперь, когда в Кромли придешь и дверь если у тебя застревает, беги как от чумы: та самая клетушка, с призраком.

Два бывших моряка рассказали другую жуткую историю. Некий хитрец (рассказчики клялись, что знали его) придумал зайцем проехать на пароходе, шедшем в Чили. Грузили судно товаром в больших деревянных коробах, и он, найдя помощника среди докеров, спрятался в одном таком ящике. Только вот докер перепутал порядок загрузки. Кран, подцепив короб с сидевшим внутри безбилетником, поднял его и на судно поставил – на самое дно трюма, под многие тонны прочего груза. Никто ничего не узнал до конца рейса, когда безбилетника обнаружили уже гниющим, умершим от удушья.

Следующий рассказчик напомнил о Гилдрое, шотландском разбойнике: Гилдроя приговорили к виселице, а он убежал, захватил приговорившего судью и сам – шикарный парень! – судью повесил. Бродяги любят, конечно, героев исторических, но интересно, как они сюжеты о героях переиначивают. Скажем, по их версии Гилдрой бежал в Америку, хотя известно, что его поймали и казнили. Правка, несомненно, делается сознательно, целенаправленно – точно так же дети подправляют истории Самсона и Робин Гуда счастливыми, то есть весьма фантастичными концовками.

В русле исторических повествований один очень старый бродяга заявил, что статья о «покушении на жизнь» возникла из-за случаев, когда дворяне в старину травили кусачими гончими людей вместо оленей. Некоторые смеялись, но в голове у старика крепко сидела своя идея. Что-то понаслышке ему было известно и насчет «Хлебных законов», и насчет «права первой ночи» (которое он полагал доныне существующим), и о «Великом мятеже»[137], который он – путая, видимо, с крестьянскими бунтами, – считал восстанием бедняков против богачей. Вряд ли старик умел читать; во всяком случае, он, безусловно, не пересказывал статьи в газетах. Долетевшие до него обрывки исторических сведений передавались бродягами из поколения в поколение, возможно, на протяжении веков. Отзвук древней устной традиции, слабое эхо Средневековья.

В шесть вечера мы с Падди вошли в торчок, в десять утра вышли оттуда. Ничего нового после торчков Ромтона и Эдбери, и привидение нам не явилось. Зато завязалось знакомство с парочкой бывших рыбаков из Норфолка, Вильямом и Фредом, озорными ребятами, большими любителями песен. Украшавшую их репертуар «Бедную Беллу» стоило записать. Впрочем, прослушав «Беллу» в следующие двое суток раз десять, я запомнил ее наизусть и перевру лишь словечко-другое. Песня такая:

Была она юной, была она чистой,

Глаза-бирюза, голосок серебристый,

О, бедная Белла!

Ясным солнышком нежный румянец светил,

Но в кудрявой головке лишь ветер кружил,

И однажды с пути ее доброго сбил

Подлый, злой, бессердечный изменщик.

Так была молода, не взяла она в толк,

Что коварны мужчины и путь наш жесток,

О, бедная Белла!

«Мой любимый, – смеялась она, – не такой,

Он призна́ет дитя, буду верной женой».

Завладел ее сердцем и светлой душой

Подлый, злой, бессердечный изменщик.

Она к милому в дом, а трусливый шакал

Уж мешок на плечо и далече удрал,

О, бедная Белла!

Из поместья прогнали ее тот же час:

«Для распутных служанок нет места у нас».

Ей оставил лишь горе да слёзы из глаз

Подлый, злой, бессердечный изменщик.

И бродила всю ночь у холодной реки,

И никто не узнал ее черной тоски,

О, бедная Белла!

Утро раннее сушит на камне росу,

Горе, горе! Несчастную Беллу несут.

Погубил ее жизнь и младую красу

Подлый, злой, бессердечный изменщик.

Так-то, знай, что, как юные дни ни лихи,

Отольются бедою и болью грехи,

О, бедная Белла!

Тихий снег на сырую могилу летел,

Говорили мужчины: «Таков наш удел»,

А хор женщин печальных угрюмо пропел:

«Все вы, парни, ублюдки паршивые!».

Сочинено, надо полагать, женщиной.

Фред и Вильям, исполнители этой баллады, представляли собой тот сорт отпетых прохиндеев, из-за которых у бродяг дурная слава. Узнав случайно, что в торчке Кромли собран запас старой одежды для раздачи вконец оборванным гостям, ребята на подходе к торчку сняли башмаки, кое-где распороли швы, частично отодрали подошвы и потом заявились с просьбой о помощи. При виде их драных подметок бродяг-майор выдал две пары почти новой обуви, наутро сразу же, чуть ли не возле выхода проданной за шиллинг и девять пенсов. За такие гроши привести практически в негодность свои хорошие ботинки парням казалось дельцем стоящим.

Из торчка все мы длинным унылым караваном побрели на юг, в сторону Нижнего Бинфилда и Айд-Хилла. По дороге случилась драка: двое вдруг поссорились (глупейший casus belli[138] состоял в том, что один сказал другому «больше жри», а тому послышалось «большевик» – смертельное оскорбление) и схватились