Московские праздные дни: Метафизический путеводитель по столице и ее календарю - Андрей Балдин

Иначе бы в том году он не уверовал, если бы не различил этой новой просторной сцены. Здесь могут вступить в силу все привычные представления о Пушкине как бунтаре и (большей частью) безбожнике, по крайней мере опасном насмешнике над сокровенными предметами. Но все это поздние перетолкования, новое уплощение Пушкина, а не сам он.

Положение памятника

Москва не могла пропустить в своем перманентном оформлении ключевой (между весной и летом, между плоскостью и пространством) пушкинский сюжет.

Свои противоречивые ощущения от этого революционного перехода она связывает прямо с Александром Сергеевичем и соответственно обустраивает в своих пределах характернейшее пушкинское место.

Столь же заметное и ответственное, как заметен и ответственен переход из весны в лето. Столь же яркое и показательное во всякой своей проекции, как сам поэт.

Вот оно: Пушкинская площадь, Пушка, в столице — одно из самых колоритных и одновременно конфликтных мест.

В мае 1875 года (в Георгиевский сезон) сын крепостного крестьянина Опекушин получает первую премию за проект памятника Пушкину.

В июне 1880 года, в день рождения поэта, памятник был открыт. Это сопровождалось празднествами, было отмечено знаменитой речью Достоевского (ее оценили очень по-разному: в день открытия она произвела фурор, но на следующий день в газетах были отклики довольно колкие, причем восторгались на праздник и смеялись на следующий день одни и те же люди) — так или иначе, открытие памятника имело все признаки исторического события.

В 1950 году, также в день рождения Пушкина памятник был перенесен на другое место, на противоположную сторону улицы (на тот момент улицы Горького). И сразу же это действие было раскритиковано, и критикуется по сей день старожилами и знатоками Москвы.

Прежде памятник стоял в начале Тверского бульвара. Точнее, он поднимался по бульвару, шел вверх, согласно рельефу земли, от Никитских Ворот к Тверской. Бульвар был точно трамплин: Пушкин замирал в верхней его точке, перед самым отрывом от почвы. Прежнее его положение было правильным — «вознесенским».

Теперь он стоит довольно равнодушно, ровно. Трамплин далеко за его спиной образует наклонная крыша кинотеатра «Пушкинский» (бывшая «Россия»).

«Пушка» — место в Москве ощутимо наэлектризованное (пушка заряжена); площади тут нет, хоть оно и называется площадью. Здесь узел, сквозняк, перекресток потоков.

В Москве вообще нет площадей, есть перекрестки или утолщения улиц, широкие разливы потоков. Москва связует время, не пространство.

После потопа

Я давно заметил: дом, выходящий на Пушкинскую площадь (угол Большой Бронной и Тверской, над выходом из метро), несет на себе очевидные следы наводнения; фасад его расчерчен так, как будто дом время от времени заливала вода — сначала по четвертый, а затем и шестой этаж. Отчетливо видны уровни паводка: один за другим по стене поднимаются горизонтальные слои, береговые наросты, отмеченные колоннами.

На самом верху утеса встает небольшой особняк, собственно Дом — тот, что сохраняет пропорции двухэтажного старомосковского особняка. Он по традиции обращен лицом к бульвару, только перед ним не плоский двор, скамейки и стая лип, но пропасть в восемь этажей глубины.

Особняк не один на возвышенном, населенном антеннами и рекламой берегу. Беседка напротив, над магазином «Армения», поддерживает тот же уровень. И далее влево, через ущелье Тверской им отвечает вросшая в угол башня: она также не касается подошвой земли, а становится выше –там, где проведена ватерлиния. Невидимая эта линия обходит всю площадь по периметру. Поверх нее громоздятся пальмы, беседки, особняки, отмеченные ордером, спасшиеся от невидимой «великой воды». Ниже, до земли (до асфальтовой реки Тверской) открывается отвесная, расштрихованная наводнением береговая толща.

Этажи московских домов порой слабо связаны друг с другом, зачастую крыша не помнит, каково было основание. Портик может очутиться в небесах, как здесь, высоко над Тверской.

Дома как будто поднялись над водой. Что такое было это «наводнение»?

Архитектору очевидно: это был приход большого сталинского стиля, тотальной перепланировки 30-х — 40-х годов, которая ознаменовала возвращение столицы из Петербурга в Москву. Этот приход большого пространства обернулся для старой Москвы драмой — тут нужно уточнить: не столько пространство, сколько новое время затопило Москву. Это было наводнение временем.

Старый город оказался не готов к приему многомерного столичного пространства.

Его тонкая (полудеревенская) ткань лопнула, и старую-новую столицу залило неосвоенным, непривычным простором: улицами, проспектами, площадями.

Потрясение ментальное, наложившееся на социальный взрыв, соответствовало по своему масштабу геологическим подвижкам. В результате в городе поднялись домаутесы, разлились вместо улиц реки.

Несомненно, дом на углу Большой Бронной и Тверской, выстроенный в сороковом году, участвовал в том великом градотрясении. Теперь этот дом напоминает о том, что произошло с городом: пространственный потоп. Поэтому он так расштрихован: так по нему прошлись лезвия «воды».

Собственно говоря, это доказательство того, что Москва продолжает читать себя, видеть книжною страницей, наслаивать тексты (горизонты жилья) один за другим над потопом очередной эпохи.

Точно так же и в те же годы двумя кварталами ниже по Тверской вылез из гнезда на два этажа вверх генерал-губернаторский дом, перестроенный Моссовет. И он поднялся над «потоком» Тверской, пролившемся сверху вниз, раздвинувшим улицу вдвое.

Геологическое потрясение определило новую физиономию города, прочертило и выдавило на стенах улиц «природный», пещерный ордер. Это была не эклектика, но стиль, уравновешивающий новый город и новое время. Здания, не учитывающие законы сталинской «гидродинамики», наподобие статичного Страстного монастыря или целого квартала, расположенного напротив, в котором располагалась знаменитая аптека с лечебницей во втором этаже, — смыло.

Такова была работа потопа.

Теперь времена потопа (большого стиля) миновали, вода ушла и в трубе Тверской остался вакуум. Пушкинская площадь и вслед за ней весь город являют собой пейзаж после наводнения.

Замечательно: дома, появившиеся на площади в шестидесятые годы и позже, поставленные прямо на влажный грунт, оказались все до одного аквариумы. Пустейший (ныне «Пушкинский») кинотеатр и новый корпус «Известий» отгородились от мира сплошным, от потолка до пола, стеклом. Кинотеатр свое зрение развернул вглубь и являет нам глаз наизнанку — за памятником поэту поднимается козырек всероссийской кинолинзы.

А позднейшие этого места приобретения? Не площади, но перекрестка потоков, влекущих по дну города всяк свой сор.

Здесь нет площади, есть взбаламученная снизу доверху развилка, где более всего активен слой придонный, кипящий у пушкинского постамента и в подземном переходе, — обитатели этого нижнего слоя мечутся и толкутся в переходе, поднимая городской ил.

Выброшенные наверх, они щурятся, зевают накрашенными мягкими ртами, выпуская пузыри папиросного дыма, и скользят, бегут между ними нестойкие отражения, волочится по дну песок. Вслед за временем, отставая от него безнадежно.

Забытая на углу, человечьего роста бутылка, пластмассовый грот Макдональдс с треснувшей крышей и не имеющий имени подводный павильон перед фасадом «Известий», — все атрибуты аквариума, пляжа или бесхозной запруды. Неслучайно было настойчивое и, в общем, неудачное помещение здесь полупустых и беззвучных бассейнов и фонтанов. Словно обманывая сами себя, градостроители стремятся погрузить площадь в реальную воду. Она так же фальшива, как новоприобретенная у Кремля Неглинка.

Москва не послепожарная, но послепотопная здесь открывается взору. Она переполнена пустотой.

Пушкинскую площадь, лишенную пространства, заливают анекдоты, она «выстлана» газетами — тут их гнездится несколько; здесь же многоречивый Литинститут. Море текста разливанное.

Вот парадокс: Пушкин искал пространства, кричал на картину Брюллова — это мое, но именем его называют место без пространства, где вместо пространства текст.

Нет, тут нет парадокса, это как раз закономерно — в Москве. Она по-прежнему есть «бумажная» плоскость. Переход от Пасхи к Троице она совершает на словах, по словам. Занятно, и опять же в высшей степени показательно, что трещина, которая родится из усилия Москвы обресть «летний» объем, освоить пространство, обозначена Тверской. Улицей, указующей на Петербург. Оттуда, с северо-запада смотрит на Москву пространство, оттуда исходит перманентный пространственный вызов Европы.