Еврейская сага - Пётр Азарэль

Вернувшись в номер, он включил телевизор, стоящий на столике в углу. По первому каналу шли новости, и элегантно одетая женщина средних лет о чём-то говорила с мужчиной, со знанием дела отвечавшим на её вопросы. Илюша принялся читать подстрочник на русском языке, но тема его не заинтересовала, и он переключил на следующий канал, на котором шёл документальный фильм. Он выключил телевизор, сел на стул, стоящий возле пианино, и поднял крышку. Уже много лет фортепиано было смыслом его жизни, его вторым «я», с которым он вёл откровенные разговоры о себе, своих чувствах и переживаниях. Красота звуковой палитры, его нежность и мощь обогащали Илюшу, дарили ему радость сотворчества, которое он делил с композитором, находя в музыкальных фразах новые мысли и ощущения. Но сегодня оно вновь стало ключом к его профессиональному прорыву в мировую элиту, где его ждут слава и деньги и где он станет вровень с лучшими исполнителями. Ему предстояло победить в этой борьбе за место под солнцем, обойдя многих, безусловно, талантливых пианистов. Он не подходил к инструменту уже дней десять. Продажа рояля, к которому очень привязался, упаковка домашнего скарба и сборы, таможня, проводы, два напряжённых дня в поезде до границы, потом венгерский поезд, день в Будапеште, перелёт, и первые дни в Израиле — всё было важно, но полностью исключало возможность тренироваться. Надо было вновь набрать форму и это могло занять несколько дней.

Илюша размял пальцы, коснулся клавиш, ощутив холод пластин слоновой кости и начал играть Прелюдию и Фугу соль мажор из «Хорошо темперированного клавира» Баха, которые он любил за неисчерпаемое гармоническое богатство, живость и яркость звучания. Инструмент отозвался глубиной и мощью звука, и он погрузился в игру.

4

В аэропорту Каганских встретил друг Григория Иосифовича по Первому Московскому медицинскому институту имени Сеченова, который выпускники любовно называли «сечей». Он репатриировался в Израиль ещё десять лет назад и успел за это время сделать карьеру, став заведующим отделения больницы Бейлинсон в Петах-Тикве, где он сразу же и поселился с женой, двумя детьми и родителями. Матвей Яковлевич, так его звали, снял для них квартиру в Рамат-Гане, городе-спутнике Тель-Авива недалеко от Национального парка, куда их и привезли после необходимых формальностей в Бен-Гурионе.

Отец и мать Яны вскоре пошли учить иврит, откуда через месяца полтора Григорий Иосифович, не закончив учёбу в ульпане[7], чтобы не терять время, переметнулся на курсы врачей. Он много и упорно работал, постигая методы западной медицины, и с первой попытки сдал экзамены, получив удостоверение, позволяющее ему работать врачом в Израиле. Потом он прошёл собеседование в тель-авивской больнице Ихилов и был принят на работу в хирургическое отделение. Софья Александровна, мать Яны пошла на восьмимесячные курсы преподавателей математики и по окончании поступила на работу в школу Шевах-Мофет.

Успешными были дела и у Яны. После ульпана её взяли с испытательным сроком в небольшую проектную компанию, что было неожиданно для неё — предприниматели предпочитают беременных женщин на работу не брать, а Яна находилась на четвёртом месяце беременности, когда живот уже от намётанного глаза не скроешь. Но то ли незаурядная внешность, то ли умение себя подать убедили Идо, владельца компании, не отказываться от красивой и умной молодой женщины, выпускницы знаменитого Московского инженерно-строительного института. Яна умела делать расчёты и на компьютере и на бумаге, успешно овладевала программой Автокад и стала выполнять строительные чертежи. Да и коллектив отнёсся к ней по-доброму. Когда начались схватки, Григорий Иосифович повёз её в больницу Бейлинсон к Матвею Яковлевичу, который принял в ней живейшее участие, договорившись со знакомым врачом-акушером и поместив Яну в новую чистую палату. На следующий день она благополучно разрешилась родами, и девочка пронзительным криком огласила своё появление на свет. Через три месяца Яна вернулась на работу, доверив воспитание Аннушки бабушке Римме Наумовне. Родители, желая счастья дочери, принялись было знакомить её с мужчинами, но она решительно отказалась от сватовства.

Однажды на согласование проекта к ней на работу зашёл симпатичный архитектор, недавний выпускник института Шенкар. В течение часа они корпели над чертежами, потом составили протокол, и случилось то, что часто случается с молодыми людьми. Натан, так звали парня, влюбился. Он стал по вечерам ждать её на выходе с цветами, приглашать на концерты, в театры, кафе и бары, которыми славится Тель-Авив. Его не смутило её признание, что у неё есть ребёнок от мужчины, который остался в Советском Союзе. Наоборот, когда она приходила с Анечкой, Натан брал девочку на руки и охотно возился с ней. Он представил её родителям и через полгода сделал предложение. Яна всё ещё надеялась на чудесное появление Илюши, но время шло и ничего не менялось. Через два дня, посоветовавшись с отцом и матерью, она дала согласие. В раввинате подтвердили её еврейство и вскоре сыграли свадьбу под хупой, как и принято в еврейском мире. Они сняли квартиру недалеко от её родителей и по субботам встречались с ними на аллеях парка.

Прошло два года. Страна на глазах полнилась репатриантами из бывшего Советского Союза, на улицах, в автобусах и учреждениях слышалась русская речь. Проектов на работе прибавилось, и в компании появились два новых сотрудника, Мария и Евгений, с которыми она сразу нашла общий язык.

Однажды Яна, просматривая газету «Время», увидела статью, посвящённую конкурсу Рубинштейна. Она быстро пробежала её глазами и уже была готова перевернуть страницу, как вдруг её словно обожгло. Отдельный абзац был посвящён пианисту Илье Вайсману, репатриировавшемуся несколько дней назад.

«Ну и что, приехал, так приехал. У меня другая жизнь, муж, ребёнок, семья, — подумала она. — Почему меня так взволновало это известие? Неужели я всё ещё люблю его? Господи, как он долго ехал? Что же делать? Сказать ему, что Анечка — его дочь или хранить эту тайну до её совершеннолетия?»

Она снова прочитала статью, чтобы узнать, где и когда состоится третий тур. Она слышала о его успехе в конкурсе Чайковского, знала о том, что он был вторым на конкурсе в Варшаве, и теперь почему-то была уверена, что он дойдёт до финала. Ей с трудом удавалось подавить охватившее её волнение, и дома она старалась быть беспечной и весёлой. Натан даже спросил, всё ли

у неё в порядке. Она обняла его, поцеловала в щеку и усмехнулась.

— Пойди, погуляй с Анечкой, а я приготовлю ужин, — сказала она.

Яна одела дочь и он, озадаченно взглянув на жену, послушно вышел