Как ты ко мне добра… - Алла Калинина

— Вета, — сказал Володя, подошел к ней вплотную и обнял ее, — Вета, выходи за меня замуж…

Это было так неожиданно, и старомодно, и нелепо, что Вета едва не расхохоталась.

— Но ты же некоторым образом женат, — едва выговорила она.

Вот так номер с ней вышел, она совершенно не имела этого в виду, она не любила его, не уважала, она искала дружка, беззаботного любовника, пока… пока кто-то другой, незнакомый, неизвестный ей еще не вынырнул из тумана, скрывавшего то, что ждет ее впереди. Она надеялась, все еще надеялась, что он когда-то придет и переменит всю ее жизнь, но с Володей он не мог иметь ничего общего. И вдруг — такая глупость. Почему это так легко получается у других, а у нее — такая ерунда. Она попыталась осторожно высвободиться из его объятий, но он не отпустил.

— Ну и что? — сказал он весело. — Я разведусь, поедешь со мной на гастроли…

И тут Вета наконец сообразила: он просто не мог иначе, он считал себя обязанным, прежде чем лечь в постель, разыграть эту банальнейшую сценку. Не собирался он ни разводиться, ни жениться, просто у него нет вкуса, дурень он, а она-то верит каждому сказанному им слову, все принимает всерьез. Господи, когда она поумнеет! Она знала, сейчас будет стыдно, сейчас будет ужасное разочарование, но терпела, терпела, пока он хитро теснил ее к дивану. «Господи, какой дурак, — думала она, — зачем все это? Мы же не дети. Не надо, я сама…»

— Володя, не надо, я сама.

Он улыбнулся немного растерянно, но привычка подхватывать чужую реплику на лету уже работала, и вот он уже раздевался с ненужной, привычной сценической щеголеватостью.

Наконец-то она могла закрыть глаза и не думать ни о чем. Нет, не так-то это было просто, ей мешала незнакомая, непривычная обстановка, стыд, путаница мыслей, чувств. И все-таки желанное забвение пришло, а за ним пришло наслаждение и освободило, унесло, возвысило. И утешило ее.

— Какой я был дурак, — лепетал Володя, — после спектакля я приеду к тебе, можно?

— Можно.

— Вета, что случилось? Я звоню, а трубку все время берет какой-то тип…

— Все в порядке, Ира. Это Володя.

— Кто такой Володя? Это что — серьезно?

— Нет, пустяки. На днях он уезжает, надолго. Нет, Ирка, ты можешь быть совершенно спокойна.

— Но ты говоришь об этом с грустью…

— Еще с какой! Я боюсь одиночества, скуки, даже бессонницы стала бояться, можешь себе представить?

— Тебе пора замуж.

— Ой как пора! Давным-давно пора.

— Ну вот видишь, на ловца и зверь бежит. Я, думаешь, зачем тебя разыскивала? К нам опять приехал жених!

— Ирка! Ты меня пугаешь! Неужели опять Марис?

— Нет, не угадала. На этот раз — его прекрасный брат.

— Айнис? Ты шутишь! Он сватался к тебе?

— Скорее к нам обеим. Нет, честное слово, ты не думай, что я шучу или это какое-нибудь иносказание. Вовсе нет. По-моему, у них на этой почве какой-то свих, мы им подходим — и все. В общем, он рвется к тебе.

— Я так понимаю, что ты его уже послала?

— Я его уже послала. — Ирка вздохнула и помолчала. — Но знаешь что, Вета, в общем-то, он неплохой парень…

— Ты что, действительно меня сватаешь?

— Нет, просто прошу его принять.

Лето стояло небывалое — пышное, знойное, полное солнечного блеска и шелеста. Клен перед Ветиным окном пылал на солнце голубым огнем, отмытый бурными ночными дождями. На работе было затишье, время отпусков, делать ничего не хотелось, хотелось удрать куда-нибудь купаться, бродить в сарафане по лесу, по тропинкам, засыпанным сухими сосновыми иголками.

Айнис пришел точно, минута в минуту, сияющий, веселый, элегантный, расцеловал Вету в обе щеки, любуясь ею, подержал за руки. Потом достал из портфеля бутылку вина и букетик васильков и наградил ими Вету. Во всем этом было море вкуса и обаяния.

— Айнис, ты прекрасен.

— Я еще лучше, чем ты думаешь, — сказал он с притворным вздохом. — О! У тебя картины!

— Ты любишь живопись?

— Нет, этого бы я не сказал. У меня с ней, знаешь ли, свои счеты… Ты ведь помнишь нашего отца? Так вот он на старости лет, в семьдесят четыре года, вдруг ударился в художество. Весь дом сверху донизу увешан картинами. Это, знаешь, просто какой-то бич! Запах краски, теснота, а отец уверяет, что ему все это нравится, и говорит: «Мы, художники…»

— Ну, а как поживает Марис?

— Прекрасно. Женат, у него дочка. Лаймочка, скоро три года…

— Подожди, Айнис, я чего-то не понимаю, какая дочка?

— Ах, это ты о той истории? Сейчас объясню, здесь нет ничего удивительного, скорее наоборот, все это связано. Дочка тогда уже была, в этом-то все и дело. Наш отец, он такой старомодный человек, он считал, что Марис обязательно должен жениться. Но это была такая женщина… в общем, случайная. Она совсем без образования и немножко старше Мариса, она работала подавальщицей в кафе. Тогда Марис рассказал отцу про Иру, что они любят друг друга. Напрасно ты так смотришь на меня, ведь это правда, все мы любили Иру и знаем вашу семью. Мы думали, так будет лучше.

— Для кого?

— Для всех. Понимаешь, Вета, нас там слишком много, в маленьком домике: братья, сестра, родители. Если бы Марис переехал в Москву, мы все были бы рады и за него, и за себя…

— Так просто?

— Тебе бы больше понравилось, если бы я соврал? Ты видишь, я ничего от тебя не скрываю, мне хочется, чтобы ты мне доверяла, доверие — прекрасная основа для взаимопонимания.

— Я смотрю, у вас у всех принципы, у Мариса — чувство ответственности, у тебя — доверие.

— Что в этом плохого? Главное, чтобы была правда. Да, я не скрываю, я тоже хочу уехать из дома, теперь там вообще негде повернуться. Я уже не мальчик, мне двадцать шесть, пора заводить семью. Что плохого, что я приехал к тебе прямо и честно спросить тебя…

— Ты приехал к Ире.

— Мы с Ирой старые друзья, но ты знаешь, с детства я был неравнодушен к тебе. Разве я виноват, что ты рано вышла замуж и вся ваша семья души не чаяла в твоем Романе, разве я мог тогда подумать, что все так сложится?

— Нет, не мог. И сейчас тебе было бы лучше его не трогать.

— Вы все слишком любите сложности, любите ходить вокруг да около, вместо того чтобы сказать честно и прямо то, что думаешь.

— Честно и прямо — тебя интересую я или моя квартира?

— Ты. И квартира тоже. Люди не могут жить в безвоздушном пространстве, им нужен дом, еда, одежда, им нужно очень много. Что-то есть у тебя, что-то у меня. Ты красавица, умница, я буду гордиться тобой, я — хороший инженер, ты увидишь, я многого смогу добиться, да и так я недурен собой, разве я тебе совсем не нравлюсь?

— Ну что ты! Я от тебя в восторге. Если бы не Володя…

— Кто такой Володя?

— Еще один претендент.

— Вот как? Это что, шутка или серьезно?

— Если честно и прямо, то, конечно, шутка. Я не собираюсь замуж. Если бы такое со мной когда-нибудь случилось, я бы предпочла разговаривать со своим будущим мужем о чем-нибудь совсем другом, может быть — даже о любви, как бы это ни показалось тебе старомодно, а может быть, о чем-нибудь отвлеченном, все равно о чем, только не о прописке и не о начальном капитале.

Айнис улыбнулся и встал.

— Ты сразу так атаковала меня, что у меня просто не было возможности проявить свои чувства. Да и не хочется быть смешным. Но ты знаешь, Вета, я много думал о тебе. Если я еще и не люблю тебя, то готов полюбить, готов в любую минуту… И все-таки брак — вещь гораздо более серьезная, чем просто любовь, я в этом уверен. Чувства проходят, притупляются так быстро…

— Спасибо, Айнис, ты прекрасный парень, своим предложением ты оказал мне честь. Но я не могу его принять, извини. Я уверена, мы останемся друзьями.

Почему так печально было у нее на душе? Словно день померк. Впереди была пустыня, пустыня.

Глава 29

Работа шла ни шатко ни валко, но вдруг как гром среди ясного неба разнеслась весть, что бюллетенивший последнюю неделю Валентин Федорович скоропостижно скончался. Невинные розовые пятна, постоянно рдевшие на его лице, оказались не такими уж невинными, и таинственное заболевание, связанное с ними, до срока унесло его в могилу. В сущности, он был добрейший человек.

Теперь лаборатория осталась без начальника. И Марина Викторовна, и Елена Николаевна, которым по очереди предлагали эту должность, наотрез от нее отказались. Не так уж это было соблазнительно — за лишнюю десятку тянуть тяжелый, неповоротливый, устаревший воз. Похоже было, что на него не скоро найдутся желающие, а потому на работе стоял мертвый штиль, и, подумав немного, Вета подала заявление на отпуск. Она мечтала уехать куда-нибудь на юг, где будет множество загорелых, веселых, легкомысленных людей, но неожиданно ей предложили «горящую» путевку в подмосковный дом отдыха, и она согласилась. Так было проще.

И еще двадцать четыре летних невозвратимых дня пролетели без следа. Она гуляла, сушила на окне грибы, купалась в лесном озере с топкими болотистыми берегами и терпела надоедливые ухаживания нескольких конкурирующих между собой склочных стариков. Все это было печально.