Эмиль Верхарн: Стихотворения, Зори. Морис Метерлинк: Пьесы - Морис Метерлинк

в тот самый миг, в припадке,

Услышал, как плаща свернулись складки:

Так землю иногда скребут скребком.

И сердце так стучало,

Что после долго — из глубин

 Души — мне смерть кивала.

А тем, — что делать им среди равнин,

Другим шагам, несметным и бесплодным,

Подслушанным на Рождестве холодном,

Влекущимся от Шельды, сквозь леса? —

Сиянье красное кусало небеса.

Одних и тех же мест алкая,

Издавна, издали, в болотах, меж травы,

Они брели, как бродит сила злая.

И вопль их возлетал, как хрип совы.

Могильщик шел с лопатой следом

И хоронил под ярким снегом

Громаду сложенных ветвей

И окровавленных зверей.

Душа еще дрожит, и ясно помнит разум

Могильщика с лопатой на снегу,

И призраки сквозь ночь мигают мертвым глазом,

Взметенные в пылающем усталостью мозгу, —

Шаги, услышанные в детстве,

Мучительно пронзившие меня

В сторожкие часы, во сне, в бреду мучений,

Когда душа больна и стиснуты колени,

Они бегут, в крови ритмически звеня.

Из теней дальних, далей синих

Угрюмо-грузные, в упорной и тяжелой тишине.

Земля пьяна от них. Сочти их!

Сочти листы, колосья, снег в небесной вышине!

Они, как вести грозной мести, —

С раскатным шорохом, вдали,

В ночной тени, верста к версте, они

Протянут тусклые ремни,

И от одной страны, и от одной петли

Замкнется обруч их вдоль всей земли.

О! как впились и плоть прожгли

Шаги, шаги декабрьской тьмы,

И светлые пути зимы, —

Со всех концов земли — сквозь комнату прошли!

Кровля вдали

Перевод А. Корсуна

О, дом, затерянный в глуши седой зимы,

Среди морских ветров, и фландрских дюн, и тьмы!

Едва горит, чадя, светильня лампы медной,

И холод ноября, и ночь в лачуге бедной.

Глухими ставнями закрыт провал окна,

И тенью от сетей расчерчена стена.

И пахнет травами морскими, пахнет йодом

В убогом очаге, под закоптелым сводом.

Отец, два дня в волнах скитаясь, изнемог.

Вернулся он и спит. И сон его глубок.

Ребенка кормит мать. И лампа тень густую

Кладет, едва светя, на грудь ее нагую.

Присев на сломанный треногий табурет,

Кисет и трубку взял угрюмый старый дед.

И слышно в тишине лишь тяжкое дыханье

Да трубки сиплое, глухое клокотанье.

А там, во мгле,

Там вихри бешеной ордой

Несутся, завывая, над землей.

Из-за крутых валов они летят и рыщут,

Бог весть какой в ночи зловещей жертвы ищут.

Безумной скачкой их исхлестан небосклон.

Песок с прибрежных дюн стеной до туч взметен…

Они в порыве озлобленья

Так роют и терзают прах,

Что, кажется, и мертвым нет спасенья

В гробах.

О, как печальна жизнь средь нищеты и горя

Под небом сумрачным, близ яростного моря!

Мать и дитя, старик в углу возле стола —

Обломок прошлого, он жив, но жизнь прошла.

И все-таки ему, хоть велика усталость,

Привычный груз труда влачить еще осталось.

О, как жестока жизнь в глуши седой зимы,

Когда валы ревут и вторят им холмы!

И мать у очага, где угасает пламя,

Ребенка обняла дрожащими руками.

Вой ветра слушает, молчит она и ждет,

Неведомой беды предчувствуя приход,

И плачет и скорбит. И дом рыбачий старый,

Как в кулаке гнездо, ноябрь сжимает ярый.

Гильом де Жюлье

Перевод Г. Шенгели

{39}

Ведя ряды солдат, блудниц веселых круг,

Ведя священников и ворожей с собою,

Смелее Гектора, героя древней Трои,

Гильом Жюлье, архидиакон, вдруг

Пришел защитником страны, что под ударом

Склонилась, — в час, когда колокола

Звонили и тоска их медная текла

Над Брюгге старым.

Он был горяч, и юн, и жаркой волей пьян;

Владычествовал он над городом старинным

Невольно, ибо дар ему чудесный дан:

Везде, где б ни был он, —

Быть господином.

В нем было все: и похоть и закон;

Свое желание считал он высшим правом,

И даже смерть беспечно видел он

Лишь празднеством в саду кровавом.

Леса стальных мечей и золотых знамен

Зарей сверкающей закрыли небосклон;

На высотах, над Кортрейком безмолвным,

Недвижной яростью застыл

Французов мстительных неукротимый пыл.

«Во Фландрии быть властелином полным

Хочу», — сказал король. Его полки,

Как море буйное, прекрасны и легки,

Собрались там, чтоб рвать на части

Тяжелую упрямую страну,

Чтоб окунуть ее в волну

Свирепой власти.

О, миги те, что под землею

Прожили мертвые, когда

Их сыновья, готовясь к бою,

С могилами прощались навсегда,

И вдруг щепоть священной почвы брали,

С которою отцов смешался прах,

И эту горсть песка съедали,

Чтоб смелость укрепить в сердцах!

Гильом был здесь. Они катились мимо,

Грубы и тяжелы, как легионы Рима, —

И он уверовал в грядущий ряд побед.

Велел он камыши обманным покрывалом

Валить на гладь болот, по ямам и провалам,

Которые вода глодала сотни лет.

Казалось твердою земля, — была же бездной.

И брюггские ткачи сомкнули строй железный,

По тайникам глухим схоронены.

Ничто не двигалось. Фламандцы твердо ждали

Врагов, что хлынут к ним из озаренной дали, —

Утесы храбрости и глыбы тишины.

Легки, сверкая и кипя, как пена,

Что убелила удила