Что такое буддизм? Как жить по принципам Будды - Стивен Бэчелор

Беседы, сохранившиеся в палийском каноне, также обнаруживаются в канонической литературе других буддийских традиций. Самый полный свод таких бесед находится в китайском переводе ныне утраченной санскритской версии Канона. Эта версия, известная как Агамы, по содержанию и организации материала очень близка палийскому варианту. Сравнение палийского канона с Агамами показывает, что, хотя два свода текстов и не полностью идентичны, но все же представляют собой изложение одних и тех же первичных материалов. Это указывает на существование общего корпуса ранних буддийских текстов, один вариант которого сохранился на пали и обрел законченную форму на Шри-Ланке, а другой – на буддийском «гибридном» санскрите, который использовался в Северной Индии. То, что эти два собрания текстов настолько похожи, несмотря на то, что их читателей разделяют века и пространства, означает, что устная передача более надежна, чем могут себе вообразить люди, воспитанные в письменных культурах.

В то время как полная версия раннего буддийского канона была переведена на китайский язык, этого не произошло в случае с тибетским языком. Тибетский буддийский канон (Кангьюр) содержит относительно небольшое количество бесед, содержащихся в палийском каноне и в Агамах. Однако тибетские переводы сохранили кодекс монашеских правил (Виная), который во многом подобен палийским текстам.

Палийский канон разделен на «три корзины» (Типитака). Это: (1) Сутта, то есть беседы Будды; (2) Виная, то есть свод правил монашеской общины, и (3) Абхидхамма, то есть экзегетические трактаты, в которых предпринята попытка систематизировать и пояснить беседы Готамы и его учеников. Традиционно все три «корзины» считаются Словом Будды. В настоящее время ученые считают Абхидхамму более поздним добавлением к Канону.

Беседы (sutta), содержащиеся в палийском каноне, как полагают, произнес сам Сиддхаттха Готама или в некоторых случаях некоторые из его выдающихся учеников в различных областях Северной Индии при жизни Будды. Современные ученые считают, что не все эти беседы одинаково древние, хотя проблема датировки различных слоев текста Канона все еще ждет своего решения.

Наставления палийского канона разделены на пять «собраний» (Nīkāya)

1 Средние наставления, Мадджхима-никая (Majjhima Nīkāya).

2 Длинные наставления, Дигха-никая (Dīgha Nīkāya).

3 Сгруппированные наставления, Самьютта-никая (Samyutta Nīkāya).

4 Наставления, возрастающие на один, Ангуттара-никая (Anguttara Nīkāya).

5 Краткие наставления, Кхуддака-никая (Khuddaka Nīkāya) – сюда входят Дхаммапада, Удана, Сутта Нипата, Стихи старцев (Theragāthā и Therīgāthā) и другие тексты.

Со времения основания Общества палийских текстов в 1881 г. все эти тексты были переведены на английский язык, по крайней мере, однажды, а иногда и несколько раз. Постоянно появляются новые переводы. Чтобы получить представление о размерах Канона, нужно учесть, что английский перевод всех этих наставлений занимает приблизительно 5500 пронумерованных страниц. Однако в текстах присутствуют обширные повторы.

Тексты монашеского устава (Виная) не столь пространны, как собрание бесед. В дополнение к Сутта-вибханге, в которой перечисляются все монашеские правила и объясняются их основания, существуют два

основных собрания: Больший раздел (Mahāvagga) и Меньший раздел (Cūlavagga). Эти два раздела содержат обсуждения монашеской жизни, описания ключевых эпизодов жизни Будды, несколько бесед и проповедей, рассказы о встрече Готамы с учениками и последователями, а также богатую информацию о повседневной жизни в Северной Индии в пятом столетии до н. э. Все тексты Винаи в английском переводе занимают приблизительно 1000 страниц.

Сутты и монашеские правила палийского канона – единственные источники, которые я использовал при изложении учения Будды во второй части этой книги.

Моя реконструкция жизни Будды также основана, прежде всего, на этих же текстах. Все же для рассказа об определенных эпизодах – особенно о событиях, приведших к падению царства Шакья – я должен был обращаться к палийскому Комментарию к Дхаммападе (Dhammapadātthakathā). В этом любопытнм тексте за каждым из 423 стихов Дхаммапады – одого из самых популярных текстов из собрания Кратких наставлений – следует прозаический «комментарий», который, в лучшем случае, лишь незначительно касается содержания стиха. Кажется, что Дхаммапада, текст которой множество монахов знают наизусть, используется здесь в качестве мнемонического средства, когда каждый ее стих служит «стержнем», на который можно нанизать мало связанный с ним «кусок» прозы. Наряду с другими системами запоминания, декламация стиха могла выступать в качестве «заголовка» для воспоминания прозаического пассажа. В то время как некоторые из этих отрывков в прозе – это пространные легенды, которые должны объяснять обстоятельства, в которых произносился тот или иной стих, в других описываются эпизоды из жизни Готамы, которые засвидетельствованы лишь частично или полностью отсутствуют в суттах и текстах Винаи. Так как такие эпизоды в Комментарии к Дхаммападе согласуются с остальной частью биографического материала, представленного в Каноне, кажется вероятным, что они обращаются к тому же самому изначальному сюжету, который по прошествии долгого времени разрушился, был утрачен или забыт.

Связь и последовательность биографических эпизодов, встречаемых повсюду в суттах, монашеском уставе и Комментарии к Дхаммападе, укрепляют мою уверенность в надежности палийского канона в качестве источника исторической информации о Будде и его учении. Самое простое объяснение такой связи и последовательности состоит в том, что во всех этих текстах описываются одни и те же исторические персонажи и события. С другой стороны, если эти свидетельства были бы позднейшими вымышленными добавлениями к Канону, нужно было бы ответить на следующие вопросы:

1. В чьих интересах было бы составлять такое человеческое и трагическое описание жизни Будды, когда преобладающая тенденция – встречающаяся уже в некоторых суттах – состояла в том, чтобы представить его совершенной фигурой, наделенной сверхчеловеческими способностями?

2. И как затем кто-то умудрился вставить подробные детали этого сюжета без определенной системы среди тысяч страниц текста?

Когда буддисты действительно составляли беседы и приписывали их Сиддхаттхе Готаме, поражает, что их тексты (то есть махаянские сутры) лишены каких-либо исторических, социальных или географических реалий. Кроме того, Будда, которого они считают автором этих наставлений, богоподобен в своем совершенстве, так что у читателей не может возникнуть ощущения, что он был человеком, жившим в мире конфликтов и непостоянства.

Корзины сутт и винаи палийского канона для буддизма то же, что Новый завет для христианства или Коран и хадисы для ислама. Хотя было бы наивно считать содержание этих разделов Канона дословной записью сказанного самим Буддой, они, тем не менее, предоставляют нам обширный материал, который знакомит нас настолько близко, насколько это для нас возможно, с тем миром, в котором жил и проповедовал Сиддхаттха Г отама.

Для получения дальнейшей информации о палийском каноне и его формировании, см.: Richard Gombrich.What the Buddha Thought и. Norman К. R. A Philological Approach to Buddhism.

Приложение II. Бывал ли Сиддхаттха Готама в Таксиле?

Как Сиддхаттхе Готаме удалось обрести индивидуальный голос и развить собственное учение, которое отличается от того, что мы видим в уже существовавшей до него индийской культуре, отраженной, например, в Упанишадах?

К тому времени, когда он начал свою проповедь в возрасте тридцати пяти лет, Готама, как кажется, уже развил просвещенное, но вместе с тем, критичное, уверенное и ироничное отношение к брахманским и другим верованиям своего времени. С самого начала он вводит такие понятия (например, обусловленное возникновение, памятование, Четыре Благородные Истины), которые кажутся беспрецедентными среди традиций, распространенных в долине Ганга.

Палийский канон проливает очень мало света на этот вопрос. До того времени, как в возрасте двадцати девяти лет Готама ушел из дома, нет никаких указаний на то, какое образование он получил, какую работу или другие обязанности он выполнял, какие вопросы и проблемы его занимали. В рассказе содержится большая лакуна: нам просто не говорят о том, чем он занимался в годы своего становления. И за эти шесть лет между уходом из дома и пробуждением все, что мы знаем, – это то, что он учился у двух учителей, которые учили его созерцать «ничто» и «ни-восприятию, ни-не-восприятию» соответственно (то есть седьмую и восьмую джханы), и потратил неопределенный промежуток времени на практику самоумервщления. И то, и другое он в итоге отверг как неудовлетворяющее его запросам. В отчаянии от неспособности посредством аскетизма разрешить свое затруднение, он вспоминает время, когда он сидел «в прохладной тени миртового дерева», пока его «отец из клана Сакьев был занят работой», и «вошел и пребывал в первой джхане, сопровождаемой рассудительной и непрерывной мыслью, с восторгом и удовольствием, рожденными от уединения» (М1Ч. 36,1. 246, р. 340). Это воспоминание приводит его к мысли, что этот путь и есть путь к пробуждению (хотя, тем не менее, для тех, кто освоил седьмую и восьмую джханы, довольно странно не быть знакомыми с первой).