Дочь таксидермиста - Кейт Мосс

судом за драку и отправился под арест ради сохранения порядка. Если Дэйви говорил правду, то именно здесь Грегори Джозеф влез в потасовку из-за чего и попал в тюрьму. «Защищал даму», – добавил Дэйви с оттенком восхищения. Как бы то ни было, его упрятали за решетку на три месяца.

Конни торопливо прошла мимо, не обращая внимания на летящие ей в спину комплименты или оскорбления (в обоих случаях тихое бурчание звучало одинаково), и двинулась по Саут-стрит. Мимо клуба «Регнум» и главпочтамта, мимо табачной и рыбной лавки. Все это были знакомые ориентиры, но она их почти не замечала.

Цветочница и пирожник, прижимающий к себе свою маленькую печку, прячутся от дождя под крестом на рыночной площади. Два-три молодых человека в черных костюмах из чичестерских контор – юридических фирм, врачебных практик, компаний по управлению недвижимостью, – они каждое утро встречаются под часами, чтобы передать письма из рук в руки. Конни знала, что сержант Пенникотт частенько останавливается тут, надеясь подслушать какие-нибудь сплетни.

Сегодня его не было.

Конни взглянула на часы и увидела, что еще рано, хотя едва ли Гарри будет возражать. И чем скорее они поговорят и решат, как лучше поступить, тем скорее Конни сможет вернуться в Фишборн, к отцу.

Вдали от Блэкторн-хаус ее дурные предчувствия еще усилились. Сейчас как никогда она жалела, что не довела вчерашний разговор до конца. Но отец говорил так сбивчиво и был так измучен, что она не могла на него наседать.

Конни подошла к георгианскому дому в самом начале Норт-стрит. Она замерзла и промокла, но чувствовала, что пульс у нее участился.

Дверь открыл высокий седовласый слуга. Он отступил, чтобы дать ей пройти на крыльцо и укрыться от дождя. Вид у него был усталый, изможденный.

– Меня зовут Констанция Гиффорд, – сказала она. – Не могли бы вы сказать мистеру Вулстону, что я здесь?

– Он ожидает вас, мисс, – сказал дворецкий. – Сейчас мистера Вулстона нет дома, но он просил вас дождаться его.

Конни оглянулась на улицу.

– Полагаю, вы не знаете, куда он ушел… – Конни запнулась. – Извините, не знаю вашего имени.

– Льюис, мисс. Мистер Вулстон не сказал, куда идет. Сказал только, что скоро вернется.

Очевидно, имело смысл подождать. Они уговорились встретиться в десять часов. Конечно, Гарри не нарушит этот уговор. Может быть, он решил съездить в Грейлингуэлл, проверить, что там удастся выяснить.

– Есть какие-нибудь новости, Льюис? О докторе Вулстоне?

Она увидела, как лицо старого слуги дрогнуло.

– Нет, мисс, к сожалению, нет.

– Мне очень жаль.

Конни взглянула на капли дождя, стекающие с ее пальто на пол, и ее вдруг одолела усталость. Череда открытий, вернувшиеся воспоминания, недостаток сна – она почувствовала, что все это выжало ее досуха. Сил не осталось.

Дворецкий указал на гостиную.

– Прошу вас, мисс Гиффорд, чувствуйте себя как дома. Позвольте принести вам поднос с кофе?

Конни взяла себя в руки. Сейчас не время падать духом.

– Благодарю вас, Льюис, – сказала она, протягивая слуге шляпу и пальто. – Я подожду.

Блэкторн-хаус. Фишборнские болота

Гиффорд переворачивал свою спальню вверх дном. Искал везде, стягивал простыни, перетряхивал все книги, обыскивал карманы одежды, висевшей в шкафу.

Кто-то – скорее всего, Конни – делал уборку в комнате, это было видно. Все бутылки исчезли, пепельницы пусты. Но не могла же она взять письмо? Гиффорд метался по комнате из одного конца в другой. Несмотря на все перенесенные испытания, на ногах он стоял твердо. Письмо должно быть где-то здесь. Он должен перечитать, что именно там написано. Почтовый штемпель, адрес – все детали, на которые в прошлый раз не обратил внимания.

Гиффорд заставил себя остановиться. В тишине слышалось только завывание ветра в трубе. Совсем темно, хотя было уже девять часов утра. Он заново проверил карманы брюк, пытаясь восстановить последовательность событий.

Куда же он его положил?

Письмо из лечебницы пришло в апреле. В среду. Так? Кто же его принес? Этого он тоже не мог вспомнить. Помнил лишь, что с той самой секунды, как он прочел эти строчки, у него было такое чувство, будто ему рассекли ножом грудь и вырвали сердце.

А потом? Потом он пил. Пытался утопить в вине свое горе – горе, которым ни с кем не мог поделиться. Даже с дочерью.

Гиффорд остановился. Вот Дженни бы поняла. На мгновение он позволил себе вспомнить о женщине, которую когда-то так любил, затем покачал головой и продолжил поиски.

Остаток апреля он пил, чтобы забыться, пил, пока не улетучатся мысли о том, кем он был и кем стал. Но всякий раз боль рано или поздно возвращалась. Виски, эль, бренди – ничто не могло стереть из памяти жестокую правду о смерти Касси.

А через неделю – еще одна записка. Большими печатными буквами. Без подписи. Приглашение – вернее, приказ – явиться на кладбище в канун Святого Марка. Ужас, когда он увидел тех – по крайней мере троих из них – там же. Боль за всех этих крошечных птичек, бьющихся о надгробия и растоптанных ногами.

И она.

Призрак, подумал он тогда. В синем пальто Касси. Позже, когда он выглянул из окна своей спальни, перед ним предстало ее загробное видение в ручье. Всюду, куда ни взгляни, его преследовал образ Касси. Дух, эхо. Но прошлой ночью Конни сказала, что это был живой человек. Девушка по имени Вера. А позже, когда заря прогнала тьму, он вспомнил, что Касси знала девушку по имени Вера в Грейлингуэлле. Девушку с волосами того же цвета, что у нее.

Кто еще, кроме Касси, мог подарить Вере это пальто?

Что, если письмо пришло вовсе не из лечебницы?

Гиффорд приподнял матрас, пошарил в щели между рамой кровати и половицами. На чем же оно было написано – на стандартном бланке?

Если Касси умерла три недели назад – от гриппа, как было сказано в письме, – то почему ему до сих пор не сообщили о похоронах? Раз в месяц Гиффорд забирал почту до востребования на главпочтамте в Чичестере и оплачивал ежемесячный счет из лечебницы. Конни об этом не знала. Никто не знал.

Может быть, сообщение о погребении ждет его здесь?

Он должен найти письмо. Найти конверт. Должен убедиться точно.

Гиффорд приподнял стеклянную пепельницу. И тут вдруг вспомнил. Он же сжег то письмо. Он ясно увидел, как стоит посреди комнаты и дрожащими руками пытается зажечь спичку. Подносит ее к уголку бумажного листа и смотрит, как слова превращаются в дым.

Он подошел к окну, не осмеливаясь еще полностью доверять своим рассуждениям, зная,