Анатомия Комплексов (Ч. 2) - Райдо Витич

Миша проследил за ее взглядом и, мгновенно сориентировавшись, подскочил, поднял, отпихивая мужчину, толкнул к выходу и тихо кинул на ходу растерявшемуся Саше:

— Избавься от елки. Быстро!

Он вывел девушку в подъезд, накинул на нее пальто, оделся сам и легонько подтолкнул к лифту. Через минуту они стояли на улице. Морозный ветер еще не разгулялся снегопадом. Хлопья падали лениво и кружили, под его напором, в хаосе сбиваясь в кучу у поребриков заледеневшего тротуара.

Алена быстро пришла в себя, успокоилась и, нахохлившись, села на лавку, задумчиво рассматривая игры снежинок, крутящихся у ног. Миша поднял воротник, готовясь к длительному пребыванию на морозе, и сел рядом. Саша наверняка еще не все убрал, надо подождать.

— У меня есть дети, — неожиданно призналась девушка, и парень покосился на нее, не зная, как реагировать на это заявление. С одной стороны, хорошо — заговорила, значит, легче на душе станет, а с другой…ничего себе — двое детей! Неизвестно, где и у кого!

— Я думал, это не правда…

— Ты знал? Откуда? — нахмурилась Алена.

— Саша сказал. А ему этот…твой бывший. Саша решил, что ты специально про детей выдумала, чтоб от него отвязаться.

— Нет, у меня действительно двое детей. Правда, мать из меня вышла хуже некуда… Доченька — шалунья, смешливая непоседа, любопытная… Мальчик, Рэнни, очень умный малыш, весь в отца. Еще маленький, а уже ясно — мужчина растет. Рассудительный, основательный. Я ведь только там поняла, что мужчина — это не половое отличие, это статус, ранг, если хочешь. А здесь… небо и земля, два полюса, и хоть название одно — суть разная. Здесь только Сашкин, отец, ты…да. А в остальном, что однокурсников моих возьми — липучие, недалекие. Сергей вон…вроде мужчина, а вроде и нет, желе какое-то непонятное… — и качнула головой. — Впрочем, к чему я это? Разговорилась что-то…Пойдем домой?

Парень неуверенно кивнул. Он бы еще послушал, поговорил с ней, выяснил, а может, и помог чем, только приступ Алениной откровенности, видимо, закончился, и полезь сейчас, больше не вернется. А так есть шанс позже ее на откровенный разговор вывести.

Дома больше хвоей не пахло, даже признаков зеленой красавицы не осталось.

Но Алена этого не заметила, прошла к себе и плотно прикрыла дверь.

Новый год, посоветовавшись с Михаилом, Саша постановил справлять у них, а ему поручил привести как можно больше друзей и знакомых. Возраст у них с Аленой примерно одинаков: познакомятся, повеселятся, а там, глядишь, и подружатся. Михаил в это предприятие не верил, но перечить не стал, и 31–го привел домой внушительную компанию.

Ворковская скупо поприветствовала молодежь, помогла накрыть стол и ушла в свою комнату. Шумная компания, столь привлекательная раньше, сейчас раздражала ее и навевала тоску. Она надеялась, что ее исчезновение останется незамеченным, но ошиблась. Сначала брат, потом другие с досадной регулярностью вламывались в комнату и нудно уговаривали присоединиться к веселью. За дверью гремела музыка, раздавались крики и взрывы смеха. В конце концов, Алена поняла, что покоя дома не будет, и потихоньку выскользнула на улицу.

У подъезда сидела влюбленная пара, у другого веселилась молодежь, группа подростков с криками и смехом обстреливала друг друга снежками. Ворковская пошла в конец дома, желая найти укромное место и побыть в одиночестве, но скамейки были заняты, во дворе взрывали петарды, гуляли люди.

Она свернула за угол, во двор другой девятиэтажки, здесь было относительно тихо и безлюдно, но единственная скамейка была занята. На ней, нахохлившись, сидела женщина в лохматой шубе. Девушка покосилась на нее, проходя мимо, и уловила слабый всхлип. Женщина плакала. "Надо быть очень несчастной, чтоб встречать Новый год в одиночестве, на улице и в слезах", подумалось ей, и она остановилась, потопталась в нерешительности и подошла:

— Простите, вам плохо? Я могу чем-то помочь? — спросила тихо. Женщина подняла голову…

— Олеся, — протянула Ворковская, несколько удивившись, и села рядом. — Почему здесь, одна и плачешь?

— А я давно одна, Алена. А «здесь» или «там», без разницы, — глухо заметила женщина, вытерла слезы платком и достала пачку Vog. — Будешь?

— Нет.

— А я курю. Странно, да?

— Нет. Здесь многие курят.

— "Здесь".. А там? — Олеся внимательно посмотрела на подругу. — Молчишь? Ладно, не хочешь — не говори. И дружить, если не хочешь, и общаться, тоже — пожалуйста. Не привыкать, переживу.

Тон нервный, вызывающий. Взгляд жесткий, обвиняющий и в тоже время грустный.

— Что с тобой случилось, Олеся?

— А что? Изменилась? Не нравлюсь, да? А должна? А ты. ты не изменилась? Сама-то… — Олеся вдруг смутилась, шмыгнула носом, нервно затянулась и чуть смягчила тон. — Жизнь. Видишь, как она нас лихо покалечила. Сидим на улице в Новый год, как бомжихи, и смотрим друг на друга, как чужие.

— Можем не смотреть. И молчать, станем, как родные, — равнодушно пожала плечами Алена. — Я-то на улице потому, что полный дом гостей, а ты почему? У тебя ведь муж, ребенок.

— Муж, — скривилась женщина, через силу сдерживая слезы. — Нет у меня мужа. Расстались мы.

— Почему? — нахмурилась Алена: не понятно — вчера еще вместе были, а сегодня — расстались…

— А потому… — Олеся помолчала и начала монотонно перечислять причины безжизненным, потухшим голосом. — Потому что Мальцева, дружка его, видеть не хочу. Потому что Сокирян не чаем бы, а цианистым напоила. Потому что творожные сырки на десерт только нищим подают, а не мужу. Потому что работаю фельдшером, а не бухгалтером. Потому что грудь большая, ноги кривые, а на носу прыщ. Потому что девочку родила, а не мальчика, Потому что вместо щей варю борщ, а вместо сырокопченой колбасы покупаю обычный сервелат, а вместо мороженного с шоколадной крошкой — с вареной сгущенкой. Потому, что бардовские вечера и дружеские попойки меня интересуют меньше, чем здоровье ребенка и уюта в доме. Потому, что не всегда успеваю помыть посуду, а тапочки поставить на место… Потому, что хочу слишком многое — уважения, например. И понимания.

— Что за бред? Это откуда? — с любопытством посмотрела на нее Ворковская.

— Из семейной жизни господ Кулагиных. Претензии. Стандартная картина бытовых неурядиц.

— А по-моему, это очерк на тему: "Как докопаться до столба?" — фыркнула Алена и добавила, покосившись на кислую физиономию подруги. — Помиритесь…

— Не помиримся. Он с вещами ушел, — отрезала Олеся и за следующей сигаретой полезла.

— В Новый год? — не поверила подруга.

— Ага. Удивлена? О-о-о, в этом и заключен смысл, — выставила палец Проживалова и попыталась изобразить наплевательство на данный факт, но не смогла — сморщилась, сникла и процедила. — Специально он. Чтоб больнее…Сволочь!

Алена растерялась. Макс, тот, которого она знала — веселый парень сроднившийся с гитарой, шебутной, но добрый, и этот, про которого рассказывает Олеся, которого она видела мельком недели две назад. Их стало двое? Первый, однозначно, так поступить не мог, второй…его она совсем не знала. Может, Олеся преувеличивает? Раньше Алена за ней подобного не замечала.

— Что у вас происходит?

— Жизнь, — пожала плечами женщина. — Просто, банально…грязно. Как со всеми. Как всегда. Да, что говорить, ты хоть знаешь, что такое семейная жизнь? Это ломка, круче, чем у наркомана! Односторонний диалог и постоянный компромисс, причем с собой. А муж…муж — это не второй ребенок, нет, это хлеще — амбициозное, эгоистичное существо, отягощенное слепотой, глухотой и манией величия, данное нам в нагрузку за ум и женственность! Вот скажи мне: сколько нужно повторить обезьяне, что обувь нужно мыть и ставить на полочку, а не оставлять грязной посреди коридора? 200 раз? 300? Допустим -500. И все — поймет животное, научится… А я своему пять лет говорю. Пять! Думаешь, понял? Щас!

— Олесь, разве грязная обувь причина для ссоры? Подумай…

— Нет, конечно. И пренебрежение, и постоянное унижение, и наплевательство — не повод…Это довод! Подумать: а зачем они вообще нужны?

— Они — наша опора…

— Господи! — всплеснула руками Олеся, с возмущением посмотрев на Алену, и гаркнула в лицо. — Какая опора нафиг?! Обуза! Это мы для них опора. Матери, любовницы, подьемные краны и кухонные комбайны. Ах, милый, сладенького хочешь? На, тебе конфетку. Нет? Мороженого хочешь? Сейчас сбегаю…Устал? Ложись — отдохни. Головушка болит — на, тебе аспиринчика и чая с медом в постель…И, думаешь, ценят? Щас! А попробуй ты заболей. Такого дерьма наешься…и не то, что чая, слова доброго не дождешься. Не-ет, прав у нас нет совсем, даже болеть, — Олесю несло, как русскую тройку без ямщика. Все, что наболело, вырывалось наружу яростно, желчно. Алена не перебивала, понимая — выговориться надо, сбросить все, что накопилось, но искренне недоумевала, куда же девались то тепло и любовь, что были меж Максом и Олесей? Куда вообще исчезли тот Макс и та Олеся?