Наследник 4 - Дмитрий Шимохин

Мы въехали в Кремль через Спасские ворота. Здесь, на огромной Соборной площади, нас уже ждали. Море боярских шапок, духовенство в парадных ризах, головы приказов, думные дьяки. Я узнавал лица — Власьев, степенный Волынский, хмурый Хованский, Одоевский с довольной улыбкой… Мой «регентский совет» в полном составе. Чуть поодаль, стоял дед Прохор, рядом — дядя Поздей и Прокоп. Их лица были строги, но в глазах светилась гордость. И среди всех — высокая, сухая фигура патриарха Иова, опирающегося на посох. Его присутствие здесь, на этой встрече, было важнее любых слов.

Я спешился. Ко мне тут же шагнули бояре с формальными приветствиями. Власьев, как главный по гражданским делам, выступил вперед:

— С возвращением и великой победой, князь Андрей Володимирович! Москва спокойна, порядок блюдется, приказы работают исправно. Ждали тебя с нетерпением!

— Здравь будь, Афанасий Иванович, — кивнул я, принимая его слова, но внутренне усмехаясь их поверхностности. «Спокойна… как же. Знаю я ваше спокойствие». Но сейчас нужно было играть роль. Я принимал почести как должные, как награду за труды и опасности.

Я обернулся к площади, которая гудела, как растревоженный улей. Тысячи глаз были устремлены на меня. Я поднял руку, призывая к тишине. Гул постепенно стих.

— Люди православные! Москвичи! — Голос мой разнесся над площадью, усиленный акустикой древних стен. — Вы ждали вестей? Весть пришла! Вор Петрушка, что назвался царским именем и разорял землю русскую, разбит! Войско его рассеяно, сам он — в цепях! — Я указал рукой на телегу, и толпа снова взорвалась ревом.

— Порядок восстановлен! — продолжал я, дождавшись, пока шум немного утихнет. — Но земля наша осталась без государя. Посему, как и было решено всей Думой Боярской, скоро соберется Великий Земский собор! Вся земля русская, все чины и города пришлют своих выборных людей, чтобы решить — кому вручить заботу о земле, кому доверить судьбу Отечества нашего! До той поры — храните мир и порядок! Молитесь Господу о даровании мудрости и правильного выбора! А мы, бояре и воеводы, будем блюсти государство до Собора!

Я закончил речь и перекрестился на золотые купола Успенского собора. Площадь снова взорвалась криками одобрения. Они услышали то, что хотели: победа одержана, порядок есть, а будущее решится по закону, всей землей.

Вечером Грановитая палата, свидетельница стольких драм и переворотов, вновь наполнилась гулом голосов, звоном кубков и запахом пиршества.

Столы ломились от яств: жареные лебеди и поросята, осетры аршинной длины, горы пирогов, икра черная и красная, меды ставленые, вина заморские, пиво пенное. Гремела музыка — не только привычные гусли и домры, но и иноземные трубы, оставшиеся, видимо, со времен свадебного безумия Дмитрия. Я даже велел позвать скоморохов — их похабные шутки и залихватские песни сейчас были как нельзя кстати, снимая напряжение и подчеркивая народный характер победы.

Я сидел во главе стола, на высоком резном кресле, где еще недавно восседал покойный самозванец. По правую руку от меня — дед Прохор и дядя Олег, моя кровь и опора. По левую — князь Иван Михайлович Воротынский, знак того, что старые счеты забыты, и думный дьяк Власьев, моя правая рука в делах приказных. Чуть дальше расположились Скопин-Шуйский, Одоевский, Хованский, Волынский — мои воеводы и союзники. Были здесь и нижегородские делегаты — Минин хмуро цедил мед, Савка Кожица сиял, как начищенный полтинник, старик Пахомов степенно кивал в такт музыке. Вся Боярская Дума, что осталась верна или сделала вид, что верна, — все были здесь. Даже патриарх Иов прислал своего келейника с благословением пирующим.

Демонстрация единства. Вот что это было. Я улыбался, принимал поздравления, шутил, поднимал кубок за победу, за верных воинов, за землю русскую.

— За князя Андрея Володимировича! — зычно провозгласил князь Хованский, поднимая чашу. — За мудрость его и доблесть! За то, что избавил нас от воров и смутьянов!

— За князя! Любо! — грянула палата, и сотни кубков взметнулись вверх.

Я кивнул, благодаря, и в свою очередь поднял тост:

— За вас, бояре и воеводы! За службу вашу верную! За то, что в трудный час не дрогнули, плечом к плечу встали! И за упокой души государя нашего Дмитрия Иоанновича, — я перекрестился, и вся палата последовала моему примеру. — Коварной изменой жизнь его пресеклась, но дело его — дело укрепления Руси — мы продолжим!

Слова звучали гладко, правильно. Бояре одобрительно кивали. Союзники — Одоевский, Хованский — выглядели искренне довольными.

Но я не обманывался. За громкими тостами и показным весельем я чувствовал скрытое напряжение. Я видел, как бояре исподтишка переглядываются, как оценивают меня, мою силу, мое окружение. Как пытаются угадать мои следующие шаги. Пир был не только праздником, но и смотром. Они присматривались ко мне, я — к ним.

Пару раз кто-то из думных — кажется, осторожный дьяк Щелкалов — попытался завести разговор о делах: о казне, о предстоящем Соборе, о судьбе пленных поляков. Но я мягко, но твердо пресекал эти попытки.

— Успеется, Василий Яковлевич, — улыбался я, подливая ему вина. — Сегодня — праздник победы. Отдохнем душой, а дела — дела подождут до завтра. Завтрашний день заботами красен.

Они понимали намек и умолкали. Сегодня я — хозяин пира, и я задаю тон. Тон веселья и единства. А о проблемах… о проблемах мы поговорим позже. Когда хмель выветрится, а головы станут холодными.

Скоморохи отплясывали в центре палаты, распевая новую, наспех сочиненную песню про «царевну-бородатую» и ее позорный плен. Воины хохотали, хлопая в ладоши. Бояре хмурились, но молчали. Пир гремел, заглушая тревожные мысли.

Я поднял кубок.

— Пьем, бояре! Пьем за Русь! За победу!

Пир отгремел, оставив после себя гул в ушах, тяжесть в желудке и горьковатый привкус хмеля во рту. Грановитая палата опустела, погрузившись в полумрак и тишину, нарушаемую лишь храпом уснувшего где-то в углу подвыпившего слуги.

С утра я проснулся поздно, умывшись и одевшись я велел собрать ближний круг в кабинете — том самом, где еще недавно сидел Дмитрий, окруженный своими польскими советниками. Здесь, вдали от шума и показного веселья, воздух казался густым и тяжелым.

Спустя час, за столом, подперев головы руками, сидели мои воеводы и бояре: хмурый Воротынский, бледный после пира, но собранный Власьев, степенный Волынский, Хованский и Одоевский. Рядом, у стены, встали дед Прохор, дядья Олег и Поздей. Елисей примостился в углу, готовый доложить о том, что творится за