Стихотворения и поэмы (основное собрание) - Иосиф Бродский

Я слишком горд, чтобы за то, что Богу

предписывалось, браться самому.

Сын! Если я не мертв, то потому

что близость смерти ложью не унижу.

Я слишком стар. Но и вблизи не вижу

там избавленья сердцу моему.

Сын! Если я не мертв, то потому

что знаю, что в Аду тебя не встречу.

Апостол же, чьей воле я перечу,

в Рай не позволит занести чуму.

Сын! Я бессмертен. Не как оптимист.

Бессмертен как животное. Что строже.

Все волки для охотника -- похожи.

А смерть -- ничтожный физиогномист.

Грех спрашивать с разрушенных орбит!

Но лучше мне кривиться в укоризне,

чем быть тобой неузнанным при жизни.

Услышь меня, отец твой не убит.

1967

-----------------

Фонтан

Из пасти льва

струя не журчит и не слышно рыка.

Гиацинты цветут. Ни свистка, ни крика,

никаких голосов. Неподвижна листва.

И чужда обстановка сия для столь грозного лика,

и нова.

Пересохли уста,

и гортань проржавела: металл не вечен.

Просто кем-нибудь наглухо кран заверчен,

хоронящийся в кущах, в конце хвоста,

и крапива опутала вентиль. Спускается вечер;

из куста

сонм теней

выбегает к фонтану, как львы из чащи.

Окружают сородича, спящего в центре чаши,

перепрыгнув барьер, начинают носиться в ней,

лижут морду и лапы вождя своего. И, чем чаще,

тем темней

грозный облик. И вот

наконец он сливается с ними и резко

оживает и прыгает вниз. И все общество резво

убегает во тьму. Небосвод

прячет звезды за тучу, и мыслящий трезво

назовет

похищенье вождя -

так как первые капли блестят на скамейке -

назовет похищенье вождя приближеньем дождя.

Дождь спускает на землю косые линейки,

строя в воздухе сеть или клетку для львиной семейки

без узла и гвоздя.

Теплый

дождь

моросит.

Как и льву, им гортань

не остудишь.

Ты не будешь любим и забыт не будешь.

И тебя в поздний час из земли воскресит,

если чудищем был ты, компания чудищ.

Разгласит

твой побег

дождь и снег.

И, не склонный к простуде,

все равно ты вернешься в сей мир на ночлег.

Ибо нет одиночества больше, чем память о чуде.

Так в тюрьму возвращаются в ней побывавшие люди

и голубки -- в ковчег.

1967

* Датировано декабрём 1967 в SP. -- С. В.

-----------------

Элегия на смерть Ц. В.

В пространстве, не дыша,

несется без дорог

еще одна душа

в невидимый чертог.

А в сумраке, внизу,

измученный сосуд

в кладбищенском лесу

две лошади везут.

Отсюда не воззвать,

отсюда не взглянуть.

Расставшихся в кровать

больницы не вернуть.

Простились без тоски,

друг другу не грозя,

при жизни не враги,

по смерти не друзья.

Сомненья не унять.

Шевелится в груди

стремленье уравнять

столь разные пути.

Пускай не объяснить

и толком не связать,

пускай не возопить,

но шепотом сказать,

что стынущий старик,

плывущий в темноте,

пронзительней, чем крик

"Осанна" в высоте.

Поскольку мертвецы

не ангелам сродни,

а наши близнецы.

Поскольку в наши дни

доступнее для нас,

из вариантов двух,

страдание на глаз

бессмертия на слух.

1967

* Возможна опечатка в СИБ: "П. В." вместо "Ц. В."? Стих. отсутствует во 2-м изд. СИБ. -- С. В.

-----------------

1 сентября 1939 года

День назывался "первым сентября".

Детишки шли, поскольку -- осень, в школу.

А немцы открывали полосатый

шлагбаум поляков. И с гуденьем танки,

как ногтем -- шоколадную фольгу,

разгладили улан.

Достань стаканы

и выпьем водки за улан, стоящих

на первом месте в списке мертвецов,

как в классном списке.

Снова на ветру

шумят березы и листва ложится,

как на оброненную конфедератку,

на кровлю дома, где детей не слышно.

И тучи с громыханием ползут,

минуя закатившиеся окна.

1967

-----------------

Postscriptum

Как жаль, что тем, чем стало для меня

твое существование, не стало

мое существованье для тебя.

...В который раз на старом пустыре

я запускаю в проволочный космос

свой медный грош, увенчанный гербом,

в отчаянной попытке возвеличить

момент соединения... Увы,

тому, кто не способен заменить

собой весь мир, обычно остается

крутить щербатый телефонный диск,

как стол на спиритическом сеансе,

покуда призрак не ответит эхом

последним воплям зуммера в ночи.

1967

* Датировано сентябрём 1967 в SP. -- С. В.

-----------------

x x x

Время года -- зима. На границах спокойствие. Сны

переполнены чем-то замужним, как вязким вареньем.

И глаза праотца наблюдают за дрожью блесны,

торжествующей втуне победу над щучьим веленьем.

Хлопни оземь хвостом, и в морозной декабрьской мгле

ты увидишь, опричь своего неприкрытого срама -

полумесяц плывет в запылённом оконном стекле

над крестами Москвы, как лихая победа Ислама.

Куполов, что голов, да и шпилей -- что задранных ног.

Как за смертным порогом, где встречу друг другу назначим,

где от пуза кумирен, градирен, кремлей, синагог,

где и сам ты хорош со своим минаретом стоячим.

Не купись на басах, не сорвись на глухой фистуле.

Коль не подлую власть, то самих мы себя переборем.

Застегни же зубчатую пасть. Ибо если лежать на столе,

то не всё ли равно -- ошибиться крюком или морем.

1967-1970

-----------------

Anno Domini

М. Б.

Провинция справляет Рождество.

Дворец Наместника увит омелой,

и факелы дымятся у крыльца.

В проулках -- толчея и озорство.

Веселый, праздный, грязный, очумелый

народ толпится позади дворца.

Наместник болен. Лежа на одре,

покрытый шалью, взятой в Альказаре,

где он служил, он размышляет о

жене и о своем секретаре,

внизу гостей приветствующих в зале.

Едва ли он ревнует. Для него

сейчас важней замкнуться в скорлупе

болезней, снов, отсрочки перевода

на службу в Метрополию. Зане

он знает, что для праздника толпе

совсем не обязательна свобода;

по этой же причине и жене

он позволяет изменять. О чем

он думал бы, когда б его не грызли

тоска, припадки? Если бы любил?

Невольно зябко поводя плечом,

он гонит прочь пугающие мысли.

...Веселье в зале умеряет пыл,

но все же длится. Сильно опьянев,

вожди племен стеклянными глазами

взирают в даль, лишенную врага.

Их зубы, выражавшие их гнев,

как колесо, что сжато тормозами,

застряли на улыбке, и слуга

подкладывает пищу им. Во сне

кричит купец. Звучат обрывки песен.

Жена Наместника с секретарем

выскальзывают в сад. И на стене

орел имперский, выклевавший печень

Наместника, глядит нетопырем...

И я, писатель, повидавший свет,

пересекавший на осле экватор,

смотрю в окно на спящие холмы

и думаю о сходстве наших бед:

его не хочет видеть Император,

меня -- мой сын и Цинтия. И мы,

мы здесь и сгинем. Горькую судьбу

гордыня не возвысит до улики,

что отошли от образа Творца.

Все будут одинаковы в гробу.

Так будем хоть при жизни разнолики!

Зачем куда-то рваться из дворца -

отчизне мы не судьи. Меч суда

погрязнет в нашем собственном позоре:

наследники и власть в чужих руках.

Как хорошо, что не плывут суда!

Как хорошо, что замерзает море!

Как хорошо, что птицы в облаках

субтильны для столь тягостных телес!

Такого не поставишь в укоризну.

Но может быть находится как раз

к их голосам в пропорции наш вес.

Пускай летят поэтому в отчизну.

Пускай орут поэтому за нас.

Отечество... чужие господа

у Цинтии в гостях над колыбелью

склоняются, как новые волхвы.

Младенец дремлет. Теплится звезда,

как уголь под остывшею купелью.

И гости, не коснувшись головы,

нимб заменяют ореолом лжи,

а непорочное зачатье -- сплетней,

фигурой умолчанья об отце...

Дворец пустеет. Гаснут этажи.

Один. Другой. И, наконец, последний.

И только два окна во всем дворце

горят: мое, где, к факелу спиной,

смотрю, как диск луны по редколесью

скользит и вижу -- Цинтию, снега;

Наместника, который за стеной

всю ночь безмолвно борется с болезнью

и жжет огонь, чтоб различить врага.

Враг отступает. Жидкий свет зари,

чуть занимаясь на Востоке мира,

вползает в окна, норовя взглянуть