Классические книги о прп.Серафиме Саровском - библиотека прп.Серафима Саровского http://sl.btv.ru/

Приведем лишь из его наставлений слова святого Варсануфия Великого: “Совершенное безмолвие есть крест, на котором должен человек распять себя со всеми страстьми и похотьми. Но подумай: Владыка наш Христос сколько наперед претерпел поношений и оскорблений, и потом уже восшел на крест. Так и нам нельзя прийти в совершенное безмолвие и надеяться святого совершенства, если не постраждем со Христом. Ибо, говорит апостол, аще с Ним страждем, с Ним и прославимся (Рим.8,17). Другого пути нет”.

И этот путь взял на себя великий святой нашего времени и прошел его до конца.

Впереди ждет его уже прославление, но крест безмолвия еще будет он нести, только в ином месте и в других, более трудных условиях — затвора в монастыре. Уйдя 16 лет тому назад в пустынь, он Промыслом Божиим снова возвращается в обитель. Круг пустыннического подвига завершился.

Глава VI. ЗАТВОР

понятием “затвора” нередко соединяется представление, что о. Серафим вошел в высшую степень подвига — уединение. Но можно думать иначе: с видимым затвором в монастыре, собственно, окончилось уединение, или пустынножительство, и началось уже служение преподобного миру. Если же первые годы этого подвига он и проводил еще в безмолвии, то они являются скорее подготовкой к новому его послушанию — спасению людей.

В самом деле, уже один выход из пустыни и возвращение в многолюдную обитель, хотя бы и в затвор, есть уже вид общения с миром. А жизнь его здесь есть живая, наглядная проповедь и монахам и богомольцам: своим затворничеством и молчанием о. Серафим учил их спасению, подвигам и боголюбию не меньше слов. Во всяком случае, его пример здесь, на виду у всех, был более действенным и поучительным, чем в далекой пустыне, где он был к тому же отрезан от общения с людьми, за немногими исключениями. А пройдет еще лишь пять лет, и созревший духом Серафим совсем оставит свое уединение и открыто выступит на апостольский подвиг служения людям. И потому нужно думать, что дальней пустынькой закончился второй период его жизни: первый — мирской — был до киевского богомолья; второй — монашеский — от кельи Досифея до выхода из пустыньки; и третий — апостольский — от затвора до смерти.

Сам преподобный не дерзнул бы, по смирению своему, оставить пустынь и идти на проповедь, учительство и “служение. Не захотел бы он оставить и возлюбленного сладкого безмолвия пустыни. Но Промысл Божий сам руководит святыми своими.

“Знаю человека, — говорил великий пустынник древности Макарий Египетский, вероятно, про себя, — который ничего бы не хотел иного, как лишь сидеть в углу пещеры да наслаждаться блаженным созерцанием. Но Бог Сам на время оставляет его, чтобы хоть таким образом, придя в обычное состояние, он мог послужить еще и братиям своим”.

Так случилось и с преподобным Серафимом: созревший плод пустыни снимается с древа уединения и полагается пред глазами людей. Но и здесь дается ему еще некоторое время “долежаться”, чтобы, умягчившись совсем и достигши последней сладости, быть всецело угодным Господу и приятным для людей.

Таким образом, затвор был для преподобного, с одной стороны, итогом прошлого подвига, а еще более — приготовлением и вступлением в новый период жизни, во вторую половину монашества. А чтобы не было очень резкого перехода от уединения к служению, для этого Господь и выводит Своего любителя безмолвия из пустыни в монастырь, где он некоторое время, по-видимому, продолжает еще прежнюю жизнь, но в самом деле уже начинает исполнять новое служение.

Случилось же это так.

Как мы видели, о. Серафим с ухода своего в молчальничество все реже стал посещать монастырь и даже редко причащался святых Христовых Тайн.

Кто знает жизнь безмолвников, для того это не удивительно — так поступали многие из них, а преподобная Мария все 47 лет пустынничества ни разу не причащалась, после того как ушла из Иорданской обители святого Иоанна Предтечи, и лишь за час до смерти сподобилась Животворящих Тайн от старца Зосимы.

Сподобляет ли их Господь спасительной сладости Своего общения чрез молитву и созерцания, или они таинственно, неким “невидимым образом сподобляются причастий чрез Ангела Божия”, — как говорил о. Серафим вдове Еропкиной, — сие выше нашего обычного разума и опыта…

А потому не дивно, что братия монастыря стали смущаться… Люди часто недоумевают и даже возмущаются, когда другие поступают иначе, чем они… Стал на их сторону и новый игумен Нифонт… Уже отмечено было, что он был иного духа, чем о. Серафим. Он отличался способностями к управлению (административными) и опытностью в казначейских делах, наблюдал за точным исполнением богослужебного устава (между прочим, при нем поминальные записи о живых и усопших прочитывались на проскомидии неизменно еще до чтения часов); он оставил по себе память как способный строитель и украситель монастыря, строго хранил посты, был трудолюбив, нестяжателен, приветлив в обращении с посетителями обители, начитан в книгах, свободен в слове.

Но при всем этом есть данные думать, что он не был единодушен с о. Серафимом… Да и не он лишь один. Известный писатель-богомолец Муравьев, посетивший Саров вскоре после смерти святого старца, с благоговением расспрашивал о нем у братии. Каково же было его удивление, когда он в ответ услышал легкомысленно-дерзкие и горделивые слова: “У нас все — Серафимы”. Чтобы понять это, нужно глубоко уяснить и усвоить учение преподобного, а лучше сказать — Церкви или Самого Духа Святого, о сущности христианства и о смысле не только подвигов, но даже и добродетелей… И читатель дальше сам это увидит в дивной, богооткровенной беседе о. Серафима с Н.А.Мотовиловым…

А может быть, и враг зависти смущал игумена: он пришел на 20 лет позднее преподобного (1787 год) и выбран был в настоятели уже вследствие отказа от сей должности о. Серафима. Бог весть… Но не видим мы радости у о. Нифонта от общения с чудом, не только Саровским, но и всемирным, каковым был старец Серафим… Ни одной ласки, ни одного любовного факта…

Это же не случайно… Ведь предшественник его, о. Исаия, так нежно любил святого и чтил его, что даже на тележке возили его к угоднику… Здесь же совсем иное… А между тем старец при его игуменстве прожил 25 лет (с 1807 по 1832 г.), и притом наиболее славного своего подвига, чудес, прозорливости… Слава о нем шла уже по всей России, а в дому своем, по слову Писания, его далеко не все считали пророком (Мф.13,57)[9].

Но Господь все направляет во благо, и милость Его… к боящимся Его (Пс. 102, 11–13; Лк.1,50). Так случилось и здесь.

Уставный и закономерный игумен советуется со старейшими братиями монастыря по поводу особливого, но обычного жития пустынника, и они решают: предложить о. Серафиму, буде он здоров и крепок ногами, по-прежнему ходить в обитель по воскресным и праздничным дням и причащаться Св. Тайн; если же ноги его уже не служат, то возвратиться ему в монастырь на всегдашнее жительство в своей келье.

Это решение должен был передать ему брат, носивший пищу, при первом же приходе к нему в пустыньку. Отец Серафим молча выслушал и отпустил его, не промолвив ни единого слова… Решение монастырского собора было столь неожиданным, что оно застало молчальника как бы врасплох: он привык к послушанию, но есть ли на это и Божья воля? Должно ли оставлять святое и спасительное безмолвие, если и на него он пошел тоже по благословению святых отцов своих — Иосифа, Пахомия, Исаии? Да и легко ли ему теперь, после 16 лет, оторваться от сладкого безмолвия и возвратиться в обитель?

“У кого, — пишет позднейший безмолвник и затворник епископ Феофан, — образовались “влечение внутрь” и восхищение к Богу, и особенно у кого “начали действовать совершенное предание себя Богу и непрестанная молитва”, удержать такого в общежитии и сожительстве с другими невозможно”.

“Возлюбившие блаженное безмолвие проходят делание умных сил и подражают их образу жизни. Не насытятся они во веки веков, восхваляя Творца: так и восшедший на небо безмолвия не насытится, воспевая Создателя. Таким образом, все занятие безмолвника— быть с единым Господом, с Коим и беседует он лицом к лицу, как любимцы царя говорят ему на ухо”.

“При этом такое внутреннее безмолвное делание ограждается и охраняется другим — блюдением безмятежия помыслов”…

…И вот теперь отцу Серафиму предлагают оставить это “блаженное безмолвие”, насильно хотят возвратить его снова в “сожительство с другими”, поместить опять в молву многолюдного монастыря, посещаемого тысячами паломников…

Какой перелом жизни!.. Это теперь не менее важный или даже более важный и решительный момент для духа преподобного, чем оставление родного крова и любимой матери 32 года тому назад: там все светлое, высокое и увлекающее было впереди; теперь же его, кажется, влекут назад, к низшему, пройденному, почти уже забытому за 16 лет пустыньки…..Что делать?