Панджшер навсегда (сборник) - Юрий Мещеряков

– Малика, ты вылечила мое сердце, оно теперь стучит, как молодое. Ты – настоящий доктор. Доктор моего сердца.

– Сколько слов! Это, конечно, льстит, но я только санинструктор.

– Не спорю, но, судя по всему, ты – лучший санинструктор. Вокруг тебя светится воздух. В тебе самой есть Свет. Ты и уколы делаешь, комар больнее укусит.

– Иван Васильевич, вы… – Она искала, но не нашла слово, которым следовало бы остановить стремительное движение событий. Но при этом и удержаться от слишком строгих замечаний, она все-таки родилась женщиной, ласковое слово ее согревало, да так согревало, что загорались уши. Этот подполковник не входил в ее планы, она вообще ничего не планировала и уж точно не хотела военно-полевого романа. Жизнь – это, конечно, театр. Но в театре ей больше подошла бы роль Жанны д’Арк, чем Клеопатры.

– Я мог бы стать твоим кавалером. Я же выздоровел, теперь мне можно покорять любые вершины и крепости, ты не будешь за меня отвечать.

– Иван Васильевич, нельзя быть таким прямолинейным…

На самом деле она думала иначе. Предложения скользкого смысла, облаченные в приторные ужимки, она получала. Это были пошлые сцены, но тем легче находились нужные слова и интонации, и зарвавшимся смельчакам не приходилось объяснять дважды, что они не джентльмены, а некоторым хватало всего лишь холодного взгляда.

– Нельзя – это форма отрицания и протеста. – Впервые за эти долгие месяцы Усачев боялся, что его не выслушают и не поймут. – Так что, твое сердце уже занято, да? Скажу честно, я думал о том, что опоздал. Ты такая яркая, ладная женщина. Где я был раньше?

– Да нет же. Что вы такое себе придумали? Яркая, ладная, еще сказали бы смазливая. Разве я – кукла в витрине?

– Так да или нет, договаривай. – Комбат стал упрям и нелюбезен, наверное, он хотел еще одного поражения, на этот раз от женщины, чтобы окончательно разрубить все накрученные в его жизни узлы. Улыбка непринужденности давалась ему с трудом.

– Взрослый человек, а ничего не понимаете. Есть вещи, о которых не говорят вслух.

– Это как раз я понимаю. И то, что я – слишком взрослый. Все, что положено прожить, кукушка уже отмерила, беспечно отмерила, легко. А то, что я начальник, разве это имеет значение? Я думаю, что кавалер – это более высокое звание.

Она первый раз посмотрела ему прямо в глаза, ожидая увидеть в них искры легкомысленного флирта, играющую улыбку Дон Жуана, каких она довольно насмотрелась в этом полку за три месяца службы. Да, губы улыбались, образуя мягкие приятные складки, но вот глаза… Они оставались странно серьезными, глубокими, как таинственная бездна, и они ее о чем-то просили. Ей даже показалось, что они умоляли. Малику качнуло навстречу к этим глазам, но она успела выйти из мгновенного оцепенения и почувствовала во всем теле вспыхнувший жар. Эти глаза искали друга, близкого друга, как будто для того, чтобы прожить с ним остаток своей недолгой жизни.

Октябрь продолжал царствовать в долине, в кишлаках, во фруктовых садах и рощах опадали золотые листья, выстилая ажурные восточные ковры. Сердце не успевало радоваться этой безумной красоте, потому что глаза ее не замечали, ища в ворохе сухой опавшей листвы то шапочку-паколь душмана-наблюдателя, то противопехотную итальянскую мину.

Шестая рота после очередной операции, после засады, быстро спускалась по северному хребту, возвращалась на свою базу. Домой ноги сами несут. Где по петляющей тропе, где по нетронутому, заросшему мелким кустарником склону, солдаты почти бежали вниз, сбивая каблуки армейских ботинок, обдирая колени и ягодицы при падении – на спусках всегда так. Трехсуточный паек закончился, закончилась и вода, потому что ее с утра никто не берег. Рота выходила в засаду неполной, всего два взвода, а всех вместе – двадцать человек. Еще шестнадцать человек вместе с замполитом Черкасовым и взводным Айвазяном находились в засаде, в лесистых зарослях на другой стороне Панджшерского ущелья. Ремизов со своей группой отрабатывал засаду на перевале ущелья Гуват. Обошлось без потерь, но и «духов» не обнаружили. Одинокий путник, которого рассмотрели в бинокль на дальней стороне ущелья, был безоружен и в расчет не брался. Два брошенных ишака и бездомная корова тоже оказались неинтересными, пастух не объявился. Наверху чувствовалось приближение зимы, по ночам холодало. За три дня на перевале ничего и не произошло, но сегодня с утра беспричинная злость вдруг вырвалась из сердца. Стало тревожно. Ремизов, как всегда при возвращении, шел в группе замыкания, предоставив право идти первым сержанту Фещуку. В какой-то момент он почувствовал чужой взгляд, по телу густой волной пробежал озноб, а о том, что это игра воображения и нелепость, он даже не подумал. Его заботило только одно: чтобы этот взгляд не совпадал с линией прицеливания оружия.

– Вперед! Не задерживаться! Прикрываться камнями.

Но солдат торопить и не приходилось, они безостановочно петляли следом за тропой и делали это сноровисто.

– Держать дистанцию! Не скапливаться!

Спуск длился недолго. Через два часа рота преодолела путь, который при движении в обратную сторону, при подъеме, занял у них целый день. Ремизов по радио дал команду Фещуку остановиться в небольшой роще на короткий привал и выставить посты. До полка оставалось немного, это воодушевляло всех, кроме ротного: при дальнейшем приближении к полку вероятность напороться на только что поставленные «духами» мины возрастала. Ремизов в очередной раз оглянулся – не притащить бы «хвост», два взвода, даже прикрытые камнями и деревьями, но собранные на одном пятаке, для того, кто наблюдал сверху, были целью. Хорошей целью.

– Фещук! Где пост? – закричал Ремизов, чувствуя, как волна беспричинной злости снова овладела им, приобрела напор, а теперь еще и объект. – Где пост… твою мать?

Откуда-то из-за кустов, озабоченно озираясь, вытирая мокрые губы, выскочил сержант. Пост, который должен был прикрывать самое опасное направление – возвышающийся над ними хребет, – отсутствовал, делая их всех беззащитными.

– Я выставил здесь Комкова.

– Выставил – и все?! Где пост? Где Комков?

На месте, где предполагался пост и Комков, валялся брошенный, одинокий, всеми забытый и никому не нужный автомат. Солдата не было.

– Он, наверное, пить пошел, сейчас придет.

Чуть дальше, между молодых деревьев, Ремизов увидел несколько автоматов вперемешку с вещевыми мешками, картина безмятежности сложилась полностью. Он увидел Комкова, который к этому моменту еще не успел подумать о выполнении боевой задачи и непрерывно глотал ледяную воду из рассекавшего рощу ручья. Глухой первобытный стон вырвался из груди ротного, и в следующую секунду он бежал к своему солдату. Тот почувствовал опасность и даже успел встать, но тут же рухнул спиной в ручей, получив прямой и мощный удар в нос. Алая кровь, смешавшаяся с водой, заливала его лицо, мелкими брызгами рассыпалась по полевой куртке.

– Ну-у? – страшным голосом прорычал Ремизов, наклонившись над солдатом и удерживая себя от того, чтобы ударить его еще раз. – Что, гаденыш, попил водички?

Комков от ужаса, от огромных безумных глаз ротного, прожигающих насквозь и достающих до сердцевины сознания, не мог вымолвить ни слова и только мотал головой, пытаясь сказать, что он все понял и больше так делать не будет.

– На пост, бегом! К бою!

Солдат, словно у него включился другой уровень реакции, бросился к автомату, на пост. Волна ожесточения спадала, но что-то другое продолжало душить Ремизова.

– Что, Фещук, вы у одного ручья уже оставили гору трупов, вам мало? Так, вам все еще мало?

– Товарищ лейтенант…

– Почему сам пошел пить, а солдата не напоил? Почему автоматы бросили?

– Товарищ лейтенант…

– Разве тебе есть что сказать?

Через час рота была внизу. Ремизова встречал старшина, как-то странно разводя руки и с выражением растерянности на лице.

– Командир, у нас беда.

Группа Черкасова переправилась через Панджшер, углубилась в ущелье Хисарак и, не входя в Мариштан, начала медленный подъем по его западным скатам, как раз под «Зуб дракона», господствующую высоту, которую занимал пост охранения. Эта высота увенчивалась огромной скалой причудливой формы, зависшей на высоте более трех тысяч метров, тот, кто ее занимал, мог контролировать всю местность вокруг на большом расстоянии. Но заброшенный почти за облака, он не видел то, что происходило за обрезом скал прямо под ним.

Из глубины ущелья тянулась заминированная тропа. «Духи» ее проходили, а оттого в кишлак часто заглядывали гости. Сам кишлак представлял интерес разве что для тех, кто там жил раньше, а вот поросший подлеском и кустарником скат с расщелинами и пещерами давал много укрытий и наблюдателям, и огневым расчетам. В эту мертвую зону, которая с поста не просматривалась, и направлялся Черкасов с задачей встать над тропой, ну а дальше… Дальше по обстановке. Выйдя на рубеж задачи, он осмотрелся. В тактическом смысле место было удачным: тропа просматривалась, позиции для огневых точек любые, на выбор, но в этих лисьих норах, в трещинах предстояло отсидеться трое суток, не подавая признаков жизни, не привлекая внимания, расплющивая ребра о холодные камни. В стороне, в двухстах метрах, находился почти целый заброшенный двухэтажный дом. Это и смутило замполита. Он выбрал местом засады дом.