Фартовые - Эльмира Нетесова

— А я позволял? — вскипел Берендей.

— Кому твое слово нужно. Фрайер ты, а не фартовый! За тощий стольник твой кент обосрался, шухеру наделал. Вот и закрыли ему хлебало, — смеялся Белое Эхо.

— Ты что ж, козел, решил меня, пахана, обчистить?

— Невелик навар. С ним до Южного только и нырнуть, — осклабился Лунатик, плечом отталкиваясь от мертвого Пана.

— Чего дрыгаешься? Куда прешь? Умеешь мокрить, умей и дышать с ним в одну ноздрю, — Берендей подтолкнул голову мертвого пахана к Лунатику.

— Сука, не фартовый ты, Белое Эхо отдал мужикам! Какой ты вор! — завопил Лунатик, когда лицо мертвого пахана коснулось его щеки и навалилось на голову беглеца.

— Не дрыгайся! Далеко не слиняешь. И тебя, падлу, не минует, — злорадствовал Берендей.

— Остановись, если ты не вконец ссучился. Помоги нам. Навар будет. Дай слинять. Всего-то и делов разрезать веревки. Сам с нами смоешься, — тихо попросил Белое Эхо.

— Фалуешь на фарт, а сам меня на перо хотел? Иль у меня

параша вместо калгана? Кто ж в дело фрайеров берет? Да еще в бега с такой дешевкой? Хрен тебе. И навара не хочу. Кой навар, если меня обчистили?

— Притыренное имеем. Вот тебе слово, — подал голос Лунатик.

— Катись знаешь куда! Я с чужого общака не щипаю. Же- валки берегу. За долю дорого берете.

— А что тебе терять? Кентов новых найдешь, чего тут сохнешь? — уговаривал Лунатик.

— Западло мне с фрайеров навар брать, — усмехнулся Берендей.

— Хрен с тобой! Одно знай, выйдем на волю — свидемся. Из-под земли достанем, — пообещал Белое Эхо.

— Ты мне грозишь? — подошел к нему Берендей, схватил за горло.

Белое Эхо увидел на руке Берендея страшную татуировку, о которой слышал в Александровской тюрьме от старых зэков. Запомнил, что фартовых с таким знаком лучше не задевать, не перечить им. Эту особую татуировку ставят паханам, которым без слов повинуется любая «малина». Черный крест, обвитый змеей в пять колец, голова змеи отвернулась от креста и выставила вперед ядовитый зуб.

Такие татуировки ставили тем, кто прошел все северные зоны, держал в руках начальство и зэков. Кто паханил в больших «малинах» и не боялся ничего. Такие фартовые видали всякое. Их ничем нельзя было удивить, а тем более испугать, взять на «пушку».

Белое Эхо сжался в комок.

— Считай, пидор, что последний миг дышишь, — сдавил Берендей горло беглеца.

— Берендей, мы договаривались, что ты их не тронешь, — вырос за спиной Подифор, на всякий случай слушавший за палаткой каждое слово фартовой разборки. — Что ж ты с ними лясы точишь, когда у тебя в доме Федька помирает? Иди к нему, поимей сердце, с ними же будет кому потолковать.

Берендей сделал всего шаг, как странный полустой, полу крик, бросил его в дрожь. Фартовый оглянулся на Белое Эхо. Тот, застыв в испуге, смотрел на небо остекленевшими от страха глазами. Посиневшие губы были плотно сжаты.

— Понтуешь, падла? — не выдержал Берендей.

— Это не он, — вступил Подифор, поеживаясь.

— Что за дьявол? — выглядывали из палатки охотники.

Со всех ног Берендей бросился в зимовье.

Он подошел к Федьке. Тот лежал с открытыми глазами.

— Федь, Федя, ну как ты, кент?

Поселенец молчал. Он смотрел в вечность застывшим взглядом, далеким от суеты, от Заброшенок. В последний миг ему хотелось увидеть в дверном проеме Берендея. Зачем? Возможно, решил сказать что-то забытое, а может, проститься. Но тот опоздал…

Берендей снял шапку, зажег керосиновую лампу, поставил ее в изголовье Федьки.

— Прости меня, негодяя. Козел я, Федь! Паскуда дрянная…

Холодные руки фартового сплелись.

«А может, он спит? Харя умел спать с открытыми глазами», — Берендей этому не раз удивлялся. И тронул Федьку за руку. Фартовому не верилось: «Не может быть!»

Он привел мужиков в зимовье. Подифор, глянув на покойника, молча закрыл ему глаза двумя пальцами. Снял шапку. Молча присел на табурет. И сказал, обратившись к Берендею:

— Усопшего этого с оркестром, с почестями хоронить надо бы. Настоящий мужик, большой друг, сердечный, надежный человек. Жаль, что не я был его другом. Мне не иметь в друзьях таких, как он. Потому что ни я и никто из нас не достоин такой дружбы. Бог на землю один раз дает такого человека в радость другому. Просмотревший, упустивший, не сохранивший его, всю жизнь жалеть станет о том…

Берендей сидел, тупо уставившись в лицо Федьки.

Он еще есть, он здесь. И его уже нет. Он далеко. Где теперь его прозрачная душа? Неужели он и впрямь умер? Столько перенес и пережил, чтобы вот так уйти, от руки фрайера, никогда не бывшего фартовым. Зону перенес, стерпел все, Медведя не боялся. Сколь раз Берендея от погибели выручал, себя не жалея…

«Нет, это дурной сон, — тряс головой фартовый. Но вон за зимовьем мужики-охотники уже делают гроб. Это уже не сои. А другие вместе с Подифором копают могилу. Куда так торопятся они? Успели бы и завтра. К чему спешка?

— Берендей, рубаху да брюки для Феди найди поновее, нельзя хоронить в тех, что умер, — всунулся в зимовье Подифор.

Фартовый тяжело встал. Отдал охотнику Федькины пожитки. И попросил:

— Схорони его в свитере и костюме, первой вольной одежде его. Она — новая. Пусть памятью будет…

Фартовый не спал всю ночь.

Где-то за зимовьем звенели топоры, лопаты. Берендей не слышал их голосов.

Ему вспоминался Харя, отыгравший его в очко у Медведя. А вот цепкая рука поднимает Берендея с обрывистой скалы. И последний случай, от которого мороз продирает по спине…

А ведь было и другое, чего не видел, не замечал. Чистые рубахи и белье, всегда просушенные к утру валенки и телогрейка. Горячая еда. Протопленное, чистое зимовье. Мелочи. Но они облегчали жизнь.

Харя мало говорил. Не требовал внимания и заботы. Жил в тени. Лишь недавно рассказал о себе. Да и то по просьбе Берендея. Он любил слушать фартового. Никогда и ни в чем не подвел, не обманул его.

Фартовому вспоминался Харя, растянувшийся на нарах рядом. Маленький, худой. Выпятив живот, он с гордостью оглядывал зэков, добровольно признав себя шестеркой или полукентом фартового.

Вон он, не сморгнув, отдает Берендею половину своей пайки. Фартовые на такое были способны лишь за жирный навар. А этот без понту. Так, от души. И где она взялась, такая большая в маленьком теле?

Он никогда не садился за стол без Берендея. И не ложился спать без него.

Берендей вспоминал всех своих кентов. Давнишних фартовых. С ними лихие дела проворачивал. Кутил. Бывал вместе в ходках. Сколько зон и тюрем, сколько побегов — теперь не счесть. Ни один кент в памяти и жизни не мог сравниться с Федькой. Хотя тот никогда не был вором и не любил фартовых. Разве вот Берендея… Их друг другу подарила сама судьба. Да и то ненадолго.

Берендей курил одну папиросу за другой. В горле от дыма горечь. Еще горше на душе.

Как жить дальше? Что делать без Федьки? Хотя почему? Он не уйдет из Заброшенок. Останется здесь навсегда.

«А может, тот стон и есть Федькино Белое Эхо? Может, его оно предупреждало от беды. Да только не понял никто его предостережения. Да и с чего бандюгу станет оберегать кто-то. Вот Федьку — другое дело», — думал Берендей.

Он не заметил, как вполз в зимовье серый рассвет. Вместе с ним в Заброшенки, будя охотников, примчался заиндевелый от мороза вездеход.

Затормозив у палатки, водитель откинул брезент, и из машины выскочили пятеро милиционеров. Они глянули на беглецов, засунутых охотниками на ночь в спальные мешки, на мертвого Пана, на свежий гроб.

— Это для беглеца так старались?

— Чтоб я для гада хоть пальцем пошевелил, — огрызнулся Подифор, рассказал о поимке преступников с мельчайшими подробностями.

— И вы говорите о Берендее так неуважительно? Зря. Вы

не знаете фартовых, бригадир. Он не только беглых задержал, он себя сумел переломить. Это то, чего не могут добиться ни в зонах, ни в тюрьмах. Обезвредив эту банду, он целиком чист перед сегодняшним и завтрашним днями. Жаль, что редко такое случается. Возможно, погибший поселенец и не знал, как многое перевернул он в Берендее.

После этих слов начальник райотдела милиции направился к Берендею.

С фартовым он говорил недолго. Минут через десять, пообещав через денек вернуться, забрала милиция уголовников, живых и мертвого.

Обдав промысловиков бензиновым облаком, рокоча железными гусеницами, машина умчалась в Ново-Тамбовку.

А в Заброшенках готовились к похоронам Федьки.

Он лежал в гробу до неузнаваемости белый, маленький и тихий. Не нашлось в зимовье ботинок, а потому хоронили Федьку в валенках. Они неуклюже высовывались порыжелыми, словно прокуренными носами из-под простыни. И Подифор постоянно укрывал их.

Пока несли к могиле, опускали и закапывали, Берендей стоял с непокрытой головой. Он не помнил, как прощался и бросил на гроб горсть мерзлой земли.