Весь Кен Фоллетт в одном томе - Кен Фоллетт

монахини ее обнаружат — именно это место они будут осматривать особенно тщательно.

Возбужденная толпа расшумелась. Люди спорили, кто-то высказывался в пользу Керис, кто-то против, но его словно накрыло каким-то колпаком — молодой человек с трудом разбирал, о чем говорят. Кругом стоял невообразимый гул, словно нестройно били в сотни барабанов.

Мостник вдруг поймал себя на том, что смотрит на Годвина, пытаясь прочесть его мысли. Остальных Мерфин видел насквозь: Элизабет отравила ревность, Элфрика обуяла жадность, Филемон — тот просто злопыхатель, — но Годвин оставался для него загадкой. Аббат вырос вместе с двоюродной сестрой, знает, что она не ведьма, и все-таки готов отправить ее на смерть. Как он может это допустить? Чем оправдывается перед самим собой? Уверяет себя, что все во славу Божью? Когда-то ученый монах казался просвещенным, достойным человеком, противоядием узколобому ретроградству Антония, но стал хуже прежнего аббата — еще более безжалостным в достижении тех же самых затхлых целей. «Если Керис умрет, — думал Мерфин, — я убью Годвина». К нему подошли родители. Отец что-то сказал, но Фитцджеральд не понял и переспросил:

— Что?

Северные двери открылись, и все стихло. Вошла мать Сесилия. По рядам пробежал шепоток любопытства. Что сейчас будет? Сесилия подошла к епископу. Ричард спросил:

— Мать Сесилия, что вы имеете сообщить суду?

Монахиня тихо ответила:

— Керис призналась…

Толпа издала крик ужаса. Настоятельница повысила голос:

— Она исповедалась в своих грехах.

Опять стало тихо. Что это значит?

— И получила отпущение…

— От кого? — перебил аббат. — Монахиня не имеет права отпускать грехи.

— От отца Жофруа.

Жофруа не любил Годвина. Но что происходит? Все ждали объяснений. Сесилия продолжила:

— Керис просила позволения стать монахиней аббатства…

И снова у собравшихся вырвался крик ужаса. Настоятельница попыталась перекричать людей:

— И я приняла ее!

Поднялся гвалт. Годвин что-то кричал изо всех сил, но его слова тонули в общем шуме. Элизабет пришла в бешенство; Филемон смотрел на Сесилию с ядовитой ненавистью; Элфрик оторопел; Ричарда все это забавляло. Мерфин заметался. Согласится ли епископ? Значит ли это, что суд окончен? Не грозит ли Керис больше казнь? Как только шум несколько затих, побелевший от бешенства Годвин спросил:

— Она призналась в ереси или нет?

— Исповедь — священное таинство, — невозмутимо ответила мать-настоятельница. — Я не знаю, что она говорила священнику, а если бы и знала, то не сказала бы ни вам, ни кому другому.

— На ней есть меты дьявола?

— Мы не осматривали се, — дала монахиня уклончивый ответ, но быстро добавила: — В этом не было необходимости, поскольку девушка получила отпущение.

— Но так нельзя! — заревел Годвин, уже не делая вида, что обвинитель — Филемон. — Настоятельница не имеет права срывать судебный процесс!

— Благодарю вас, отец-настоятель… — вмешался епископ.

— Необходимо соблюсти формальности!

Ричард повысил голос:

— Они будут соблюдены!

Годвин открыл было рот, чтобы возразить, но передумал. Епископ продолжил:

— Мне не нужны дальнейшие доводы. Я принял решение и сейчас его объявлю.

Наступила тишина.

— Дельное предложение — позволить Керис стать монахиней. Если она ведьма, то в священном месте не сможет причинить никакого вреда. Дьявол не имеет сюда доступа. С другой стороны, если она не является ведьмой, мы не осудили невинную женщину. Может, Суконщица и не собиралась принимать постриг, но ее утешением станет служение Богу. Итак, я считаю это удовлетворительным решением.

Аббат спросил:

— А если она покинет монастырь?

— Верное возражение, — отвечал епископ. — Поэтому формально я приговариваю ее к смерти при условии отсрочки приговора на все время служения. Если девушка снимет принятые обеты, будет казнена.

Вот оно, в отчаянии подумал Мерфин, пожизненное заключение. На глаза у него навернулись слезы бешенства. Ричард встал. Годвин объявил:

— Судебное заседание закрыто!

И епископ вышел в сопровождении монахов.

Зодчий двигался как в тумане. Мать что-то говорила, утешала, но он будто не слышал. Толпа вынесла его через западные двери собора на лужайку. Торговцы паковали нераспроданные товары и разбирали лотки: шерстяная ярмарка закрывалась до следующего года. Фитцджеральд понял, что Годвин добился своей цели. Эдмунд умирает, Керис устранена, Элфрик станет олдерменом, и прошение о хартии будет отозвано.

Молодой мастер посмотрел на серые каменные стены монастыря: Керис где-то там. Он пробрался в обратном направлении через людской поток к госпиталю. Никого. Пол чисто выметен, соломенные матрацы, на которых спали гости, аккуратно сложены у стены. В восточной части на алтаре горит свеча. Мерфин медленно пересек комнату, не зная, что делать дальше.

В Книге Тимофея говорилось, что его предок Джек Строитель недолгое время был послушником. Автор намекал, что это не являлось добровольным решением, что Джека тяготила монашеская дисциплина; во всяком случае, его послушничество в один прекрасный момент закончилось при обстоятельствах, о которых Тимофей тактично умалчивал. Но епископ Ричард сжег за Керис мосты — если Суконщица когда-нибудь оставит монастырь, то будет приведен в исполнение смертный приговор. Вошла молодая монахиня. Узнав Мерфина, она испуганно спросила:

— Что вам?

— Я должен поговорить с Керис.

— Пойду спрошу. — Монахиня торопливо удалилась.

Фитцджеральд смотрел на алтарь, распятие, триптих на стене, посвященный святой покровительнице госпиталя Елизавете Венгерской. Первая его часть изображала, как увенчанная короной принцесса кормит бедных; вторая —