Антымавле — торговый человек - Владилен Леонтьев

— Я уже решил — начну с Антымавле. Мне все равно не дадут жить!

Женщина, молча подававшая еду, не выдержала и чуть слышно сказала:

— Мы скоро сдохнем с голоду. Детей пожалейте!

— С каких это пор женщины стали вмешиваться в мужские дела? — повернулся к ней Рэнто.

Женщина в страхе отпрянула назад и забилась в угол. Она хорошо знала силу кулаков мужа.

Како не слышал этого разговора. Вечером он уже был в Инрылине.

— Вот, привез, — сказал довольный Како и показал весы.

С помощью инрылинцев с трудом втащили их в лавку, и Како, как знающий, показал, как их надо собрать. Весы заняли почти треть лавки, но зато теперь можно было взвешивать любую тяжесть.

— Совсем забыл — Зильберг приедет скоро, если бездорожье его не остановит.

Антымавле задумался и не слышал, что рассказывал Како. Он знал, что каждый год Зильберг в это время приезжает за отчетом. Антымавле нечего было бояться, но на этот раз он чувствовал себя неспокойно. В бочке, в которую он складывал нерпичий жир, принимая его у охотников, оказались камни. Они лежали на слое жира, сверху были покрыты мхом, а потом еще слоем жира. По весу камни составляли половину принятого жира. Антымавле не мог даже представить себе, что Зильберг может обвинить его в растрате. Его волновало другое: кто мог это сделать?

Во всяком случае, это сделали после возвращения Антымавле из тундры. Но кто? Сдавал жир гуйгунский Пильгыкау, сдавал Гывагыргин, Эттытегин, Рыно. Антымавле перебрал всех по памяти, Гывагыргин и Рыно не могли этого сделать, в этом Антымавле был уверен. Может, Эттытегин? Пильгыкау?

Како торжественно внес в полог патефон и осторожно, поставил его на маленький столик.

— Тагам, пошли, игралку послушаем, — потянул он Антымавле.

Собрались все инрылинцы. Како достал первую пластинку (у него всего их было три) и завел:

Летят утки, летят уткиИ два гуся…

— Йыккайым! — не выдержали слушатели. — Умеющие петь!

— Откуда же голос выходит?

— Наверно, там человечки сидят, — не мог объяснить по-другому Како. — Иначе как же железка станет петь? — показывал он мембрану.

Люди забыли о всех делах, отвлекся от своих мыслей и Антымавле.

— Я первый взял это поставленное, — хвастался Како. — На собаках первым пришел. Вот другую поставлю, веселую. — Како заводил пружину и ставил следующую пластинку.

Неслась бойкая, веселая музыка, заливалась гармошка:

Вдоль деревни от избы и до избы.Побежали торопливые столбы…

— Говорят, про свет новый поют, про новый свет, — показывал свою осведомленность Како.

Прослушали все пластинки сначала один раз, потом второй, а в перерывах Како с восторгом рассказывал об Увэлене:

— Новый праздник тоже можно весело проводить.

Не стал задерживаться Како, утром уехал в Энмын.

— Чем встревожен ты? — спросил Гырголь, обеспокоенный странным поведением Антымавле. — Разве нехорошие вести привез Како? Колхоз нужен и у нас, как в Увэлене будет.

— Кэйве, это верно. Только мне в Гуйгун надо съездить. Завтра вернусь, — ничего не объясняя, ответил Антымавле.

В Инрылине случилось страшное.

В полночь Гырголь возвращался с охоты. Лахтак, волочившийся сзади, радовал его и прибавлял силы. Новая винтовка оказалась удачливой, она ни разу не сделала промаха.

Было светло, как днем, лишь низко по земле густо стлался туман. Стояла предрассветная тишина. Уже было недалеко от стойбища, когда Гырголь вдруг услышал плач ребенка.

Он остановился встревоженно.

Плач доносился из Инрылина.

«Что такое?» — не мог ничего сообразить Гырголь.

— Эээ-ааа! Ааа-аа! — неслось с берега.

«Будто Тымнекели?» — определил по голосу Гырголь и рванулся к берегу!

— Эээ-ааа! Ааа-аа! — раздавался в ночной тишине голос. Он был похож на крик чайки, когда та в середине ночи, вдруг не выдержав одиночества, жалобно и тоскливо кричит на всю тундру.

Гырголь дрожащими руками торопливо расстегнул лямки, бросил добычу и бегом взбежал на пригорок. Плакали в яранге Антымавле. Силы покинули Гырголя, он медленно, через силу приблизился к яранге. Дверь косо висела на одной нижней петле. Яранга казалась мертвой. Гырголь остановился в нерешительности. И вдруг снова раздалось горькое детское «Ааа!».

— Мэй! — крикнул Гырголь в открытую дверь.

— Ааа-эээ!

— Мэй! — повторил он, вглядываясь в сумрак жилья. Страх сковал Гырголя.

— Имлинэ!.. Имлинэ!.. — почти шепотом окликнул он.

— Аа-а-а-а! — всхлипывал голос.

Гырголь перешагнул порог. Руки дрожали, коленки подгибались. Он остановился в нерешительности. Глаза постепенно привыкли к сумраку. Входная шкура полога была закинута наверх. Вглядевшись, он увидел посередине Тымнекели и рядом какую-то темную груду. Он пригнулся и бросился к девочке. Руки коснулись скользкого, холодного. Он схватил девочку и, не помня себя, бросился к выходу. Гырголь понял: произошло самое страшное, его руки были в крови.

— Мэнин? Кто, кто? — лихорадочно спрашивал он девочку.

— Аа-аа-аа! — всхлипывала та и ничего не могла сказать.

В яранге Гырголя проснулись все. Тымнекели продолжала всхлипывать, и от нее не могли добиться ничего вразумительного. Под утро она затихла и заснула на коленях Ыттувги, к которому была привязана больше всех. Но и во сне она продолжала всхлипывать и временами плакала.

В месяц весенних вод по ночам над тундрой и морем всегда висит туман, и только когда солнышко пригреет землю, он нехотя расходится. Сначала показываются склоны тундровых сопок, потом туман отходит в море и незаметно тает вдалеке. А к полудню становится так жарко, что порою путник, едущий на собаках, снимает верхнюю кухлянку.

Снял кухлянку и Антымавле, хотя от Гуйгуна до Инрылина ехать было совсем недалеко. Ничего не узнал в Гуйгуне Антымавле, а когда спросил Пильгыкау, то тот грубо и сердито ответил:

— Я могу подраться, могу быть недовольным и злым, но никогда не обману человека.

Антымавле верил в искренность Пильгыкау. И действительно, Пильгыкау был горячим и вспыльчивым, мог ввязаться в драку, но никто бы не мог сказать, что он не честен. Значит, это Эттытегин подсунул камни в бочку с жиром. Но когда он успел это сделать? Антымавле стал вспоминать все до мельчайших подробностей.

— Хак-хак! — прикрикнул он на собак, которые замешкались, учуяв что-то на дороге.

В последнее время Эттытегин был частым посетителем лавки. То он вдруг приносил шкуру нерпы и сдавал, хотя Антымавле знал, что эту шкуру жена Эттытегина берегла на черный день. Что заставило сдать ее? Потом Эттытегин принес нерпичий мешок с жиром. Антымавле взвесил его и предложил самому Эттытегину сложить жир в бочку. Эттытегин очень долго складывал жир. Наверно, он и подсунул камни… Но зачем?

Нарта поднялась на пригорок, достигла вершины холма, и внизу показались яранги. Антымавле вглядывался в родное стойбище. Но что это? Почему так смело заходит собака в его дом? Где же Имлинэ? Почему она не прогонит ее? Опять, наверно, с соседкой судачит. Однако как странно висит дверь, словно ее кто-то сорвал… И почему-то в Инрылине тихо, словно все вымерли. Лишь один человек стоит у яранги Гырголя. Антымавле почувствовал недоброе, сердце сжалось, сдавило грудь.

Собаки рванули и через некоторое время сгрудились у входа в ярангу. Нарта невольно скатилась и уперлась передней дугой в порог. Антымавле не мог встать с нарты. Мертвым было родное жилье. Молча подошел Гырголь и встал рядом с Антымавле.

— Посмотрим, — чуть слышно произнес Гырголь и шагнул в чоттагин.

Антымавле напряг все силы, встал с нарты, но пошатнулся. Кое-как перешагнул порожек.

Солнце заглянуло в дверь и осветило чоттагин. Входная шкура полога была заброшена наверх. Жирники тоже опрокинуты, посреди полога валялись разбитые часы-ходики, обратной стороной лежал портрет Ильича, продавленный тяжелой ногой. Все разбросано, раскидано. У левой стенки полога лежала, лицом вниз, Имлинэ. Край спальной шкуры прикрывал голые ноги, платье разорвано. На голом теле виднелись ножевые раны. Их было много.

Антымавле машинально опустился на пол, закрыл глаза, обхватил голову руками. На улице собрались инрылинцы. Рыно молча ножом обрезал постромки и распустил собак, оттащил в сторону нарту.

Антымавле ничего не видел и не слышал. Голова не в состоянии была о чем-либо думать. Рядом молча ходили люди. Женщины осторожно опустили шкуру полога, подтерли кровь с пола, раздели и уложили на шкуры холодное тело Имлинэ. Разожгли жирники, Гырголь, осторожно поднял Антымавле и втащил в полог. Оставлять его одного было опасно: Гырголь остался с Антымавле.