Республика Шкид - Леонид Пантелеев

Ударил гром.

Сашка подошел к окну, закрыл лицо руками и съежился.

– Виктор Николаевич! – визгливо прокричал он. – Я не могу идти. У меня мать больная… Я не могу.

Пантелеев стоял возле Сашки, стиснув зубы и руки.

– Извините, Виктор Николаевич… – начал было он.

– Нет, без извинений. Отправляйтесь вон из школы, а через месяц пусть зайдут ваши матери. Скажите спасибо, что я не отправил вас в реформаторий.

И, повернувшись, он зашагал в апартаменты Эланлюм.

Пантелеев проводил его взглядом и, хлопнув по плечу Сашку, сказал:

– Идем, Недотыкомка.

– Домой я идти не могу, – сказал Сашка.

– И мне не улыбается, – хмуро пробасил Пантелеев.

Они сидели во дворе, на сосновой поленнице, где накануне разговаривали с Эланлюм.

День клонился к концу. Серые тучи бежали по небу, обгоняли одна другую и рассыпались мелкими каплями дождя.

Сашка сидел, как женщина, сомкнув колени и подперев ладонью щеку. На коленях у него лежал маленький серый узелок.

В узелке было два носовых платка, книжка афоризмов Козьмы Пруткова и первый том «Капитала».

Сашка сжал руками узелок, поднял голову и вздохнул.

– Чего вздыхать? – сказал Ленька. – Вздохами делу не поможешь. Надо кумекать, что и как. Домой ведь не пойдем?

– Нет, – вздохнул Сашка.

– Ну, так надо искать логова, где бы можно было кимарить.

– Да, – согласился Сашка.

Товарищи задумались.

– Есть, – сказал Ленька. – Эврика! Во флигеле под лестницей есть каморка, хряем туда…

Они встали и пошли к флигелю. В лестнице, по которой они вчера поднимались на крышу, несколько ступенек провалилось, и образовалась щель.

Товарищи пролезли через нее и очутились в узкой темной каморке. Ленька зажег спичку… Желтоватый огонек млел и мигал в тумане. Оглядев помещение, товарищи поежились.

Кирпичные стены каморки были слизисты от сырости… Коричневый мох свисал с них рваными клочьями… На полу были навалены старые матрацы, рваные и грязные… Ноги вязли в серой, слипшейся от сырости мочале…

– Комфогт относительный, – сказал Пантелеев, и, хотя произнес он это с усмешкой, голос его прозвучал глухо и неприятно.

– Противно спать на этой гадости, – поморщился Сашка и ткнул ногой в мочальную груду.

– Что же делать? Ничего, брат, привыкай.

Ленька, которому приходилось в жизни ночевать и не в таких трущобах, подав пример, подавил отвращение и опустился на мокрое, неуютное ложе.

За ним улегся и Сашка.

Немного поговорили. Разговоры были грустные и все сводились к безвыходности создавшегося положения.

Потом заснули и проспали часов шесть. Разбудили яркий свет и грубый голос, будивший их. Сламщики очнулись и вскочили.

В отверстие на потолке просовывалась чья-то голова и рука, державшая фонарь.

– Вставай, вставай! Ишь улыглысь…

Это был Мефтахудын.

Товарищи окончательно проснулись и сидели, уныло позевывая.

– Жалко тебе, что ли? – протянул Ленька.

– Ны жалко, а ныльзя… Выктор Николайч сказал: обыщи вэсь дом, если сыпят – витащи.

– Сволочь, – пробурчал Сашка.

– И ваабще здесь спать нельзя.

– Почему нельзя? – спросил Пыльников.

– Сыпчики ходят.

– Какие сыпчики? – удивился Сашка.

– Сыпчики… С шпалырами и вынтовками.

– Сыщики, наверное, – решил Ленька. – Он нас запугать хочет. Нет, Мефтахудын, – обратился он к сторожу. – Мы отсюда не уйдем… Идти нам некуда.

Мефтахудын немного посопел, потом голова и рука с фонарем скрылись, и сапоги татарина застучали по лестнице вниз.

Товарищи снова улеглись. Засыпать было уже труднее. В каморку пробрался холод, сламщики дрожали, лежа под Сашкиным пальто и под двумя рваными, мокрыми тюфякями.

– Разведем огонь, – предложил Ленька.

– Что ты! – испугался Пыльников. – Тут солома и все… Нет, еще пожар натворим.

– Глупости.

Ленька вылез из-под груды матрацев и принялся расчищать мочалку, пока не обнажился грязный каменный пол.

Тогда он положил на середину образовавшегося круга небольшой пучок мочалы и зажег спичку. Просыревшая насквозь мочала не зажигалась.

– У тебя нет бумаги? – спросил Пантелеев.

– Нет, – ответил Сашка, – у меня книги, а книги рвать жалко.

Ленька порылся за пазухой и вытащил бумажный сверток.

– Это что? – спросил Сашка.

– Генрих Гейне, – протянул Ленька жалким голосом и в темноте грустно улыбнулся.

Он скомкал один лист и поджег его. Пламя лизнуло бумагу, погасло, задымилось и снова вспыхнуло.

– Двигайся сюда, – сказал Ленька.

Сашка подвинулся.

Они сожгли почти весь перевод Гейне, когда на лестнице раздались шаги. Ленька обжег ладони, в мгновение погасив костер.

В отверстие снова просунулась рука с фонарем и на этот раз уже две головы. Раздался голос Сашкеца:

– Эй вы, гуси лапчатые! Вылезайте!

Пыльников и Пантелеев прижались к стене и молчали.

– Ну, живо!

– Лезем, – шепнул Ленька.

По одному они вылезли через отверстие на лестницу. Вылезли заспанные и грязные, облипшие мокрой мочалой и соломой.

Ничего не сказали и стали спускаться вниз.

Сашкец и Мефтахудын проводили их до ворот. Сашкец стоял, всунув рукав в рукав, и ежился.

– Нехорошо, дядя Саша, – сказал Пыльников.

– Что ж делать, голубчики. – распоряжение Виктора Николаевича, – ответил Алникпоп. И, затворяя калитку, добавил: – Счастливо!

На улице было холодно и темно.

Фонари уже погасли, луны не было, и звезды неярко мигали в просветах туч.

Сашка и Ленька медленно шли по темному большому проспекту. Прошли мимо залитого огнями ресторана.

– Сволочи, – буркнул Сашка.

Это относилось к нэпманам, которые пировали в этот поздний ночной час.

Ребята уже чувствовали голод.

Дошли до Невского. На Невском ночные извозчики ежились на козлах.

– Идем назад, – сказал Ленька.

– Стоит ли? – протянул Сашка. – Все равно спать не дадут.

– Ни черта, идем.

Снова пришли к зданию Шкиды.

Предусмотрительный Мефтахудын закрыл ворота, пришлось пролезать сквозь сломанную решетку, запутанную колючей проволокой.

Никем не замеченные, залезли под лестницу и заснули.

Утром по привычке проснулись в восемь часов. Когда вышли во двор, в Шкиде звонили к чаю. Нежаркое солнце отогревало землю, роса на траве испарялась легким туманом.

За дровами, с веревкой и топором в руках, вышел Мефтахудын. Он вытер ладонями лицо, посмотрел на восток и зевнул.

Увидев мальчишек, подошел.

– Что, в флыгэли начивали?

– Нет, – испугался Сашка. – Нет. Мы не в флигеле…

Мефтахудын засмеялся.

– Знаем я, сам видел, как лезли.

Потом посмотрел на небо и добавил:

– А минэ што – жалко, что ли. Я свой дэла сдэлал.

Ленька хлопнул татарина по плечу.

– Знаю!

Когда Мефтахудын ушел, он предложил:

– Пойдем в Шкиду…

Они поднялись в школу и прошли на кухню… Староста и дежурный напоили их чаем, позвали Янкеля и Япошку.

– Ну как? – сочувственно спросил Японец.

– Плохо, – ответил Ленька. – Больше гопничать нельзя. Холодно.

– Д-да, – протянул Янкель. – А вы все-таки поскулите у Викниксора, – может, разжалобится.

Напившись чаю, сламщики, по совету товарищей, пошли к заведующему.

– Войдите! – крикнул он, когда они постучались к нему.

Ребята вошли и остановились у дверей.

– Вам что?

– Простите, Виктор Николаевич…

– Нет… Я сказал: из школы вон. Мне таких мерзавцев не нужно.

Повернулись, чтобы уйти.

– Впрочем… Если вставите стекла, то…

– То?

– То… Можете через месяц вернуться в школу.

– Спасибо, Виктор Николаевич.

Вышли… Сделалось совсем грустно и тяжело.

– Это что же значит? – проговорил Ленька. – Если не вставим стекла, так и совсем можем не являться? Так, что ли?

– Видно, так, – вздохнул Пыльников.

– Надо мыслить, где достать денег. Стекла вставлять, как видно, придется.

Они снова вышли во двор.

– Идем на улицу, – сказал Сашка.

Прекрасный весенний день не доставил им обычного удовольствия. Шли медленно – куда глаза глядят.

– Что-нибудь надо продать, – сказал Сашка.

– Да, – согласился Пантелеев. – Надо что-нибудь продать… А что?

Оба задумались.

Шли мимо Юсупова сада.

– Зайдем, – предложил Ленька.

Зашли, уселись на скамейку…

В саду весна чувствовалась ярче, чем на улице. Набухали почки, и на берегу освободившегося от льда пруда пробивалась первая травка.

Сламщики сидели и думали.

– У меня есть одна вещица, – покраснев, заявил Ленька.

– Какая вещица?

– Зуб.

Он снял кепку и, отогнув подкладку, вытащил оттуда что-то маленькое, завернутое в бумажку.