Под знаком змеи.Клеопатра - Зигфрид Обермайер

Главная причина этих заболеваний заключается, по-моему, в пользовании загрязненной водой, в особенности если ее берут не из-под земли, а из прудов или озер. В холодное время года это не так опасно, но летом она загрязнена личинками мух, водорослями и тому подобным. Стоит только набрать такой воды в сосуд, как она быстро протухает. Даже если процедить ее или прокипятить, все равно какая-то часть вредных веществ в ней остается, не говоря уж о том, что для многотысячного войска такие меры просто невозможно применить.

Болезни, голод и постоянные вражеские нападения совершенно обессилили римское войско. Враг нападал не только со стороны города, но и с тыла.

Из пятидесяти врачей и их помощников половина были убиты, умерли от болезней или пропали без вести. Нас с Салмо чуть было тоже не постигла такая участь.

С приходом весны даже в этой каменистой пустыне появилась какая-то растительность, и мы, врачи, время от времени совершали вылазки, пытаясь отыскать какие-нибудь целебные травы. Однажды утром мы с Салмо и еще двумя помощниками тоже отправились в такую экспедицию. Нас охранял небольшой вооруженный отряд. С тех пор как во время подобных экскурсий несколько врачей были убиты, император приказал, чтобы их постоянно сопровождало не меньше половины центурии, то есть от сорока до пятидесяти человек. Состояние наших людей было таково, что каждый хотя бы наполовину здоровый солдат необходим был для защиты лагеря. Я решил, что не стоит брать с собой такую большую охрану, поэтому с нами была только дюжина воинов.

Когда мы достигли места, то уже издали заметили, что неподалеку расположился на привал отряд примерно из десяти парфян. Они тоже почти сразу же заметили нас, вскочили, набросили свои кожаные латы, надели шлемы и схватились за оружие.

Латы служили прекрасной защитой от стрел. Они были сделаны из кожи, а их подкладка — из серики, материала, который в Риме почти неизвестен и который в Парфии благодаря торговым связям распространен достаточно широко.

Даже если стрела пробьет кожу, серика останется неповрежденной и растянется, обволакивая стрелу. Если стрела не задела никаких жизненно важных органов, ее может вытащить и сам раненый.

Наши люди еще совещались, стоит ли им вступать в бой, когда на нас обрушились первые стрелы. В ближнем бою солдат, вооруженный мечом и пикой, победит любого лучника. Они понимали это и обстреливали нас издалека. Для тяжеловооруженного легионера стрелы не очень опасны, от них его защищают латы и наколенники, но, если пострадают наши лошади, врагу очень легко будет окружить и разбить нас.

На мне была форма военного трибуна, а эти солдаты были приучены в трудных ситуациях полностью доверять своему командиру. Сейчас некогда было объяснять им, что я всего лишь врач и моя униформа служит скорее для красоты. Я беспомощно оглянулся в поисках моего Салмо, который все же дольше был в солдатах.

Салмо усмехнулся, и его здоровый глаз дерзко сверкнул. Лежа рядом со мной, он прошептал:

— Вели увести лошадей за линию огня, а потом мы будем дразнить парней до тех пор, пока у них не кончатся стрелы.

— Лошадей за линию огня! — крикнул я.

Несколько легионеров вскочили и отогнали лошадей назад. Один из них при этом был ранен в шейную вену. Рана была не смертельной, но он истек кровью и вскоре умер.

Мы, остальные, вскочили и побежали вперед, прикрываясь щитами и время от времени вновь припадая к земле. Так мы постепенно приблизились к парфянам, у которых к тому времени действительно кончились стрелы. Когда мы напали на них с диким криком, они молниеносно исчезли за одним из холмов. Мы услышали крики, а затем они вернулись с подкреплением.

— Смываемся! — крикнул Салмо. — Скорее прочь отсюда!

К счастью, это была пехота, и еще прежде, чем они

подошли к нам, мы вскочили на лошадей и умчались.

В лагере я сообщил императору о том, что с нами приключилось.

— Если еще раз случится что-нибудь подобное, — резко сказал он, — ты будешь разжалован в помощники врача!

В его словах не прозвучало ни малейшей иронии, и я воспринял их всерьез. Но я все спрашивал себя, что бы я стал делать, если бы действительно завязался бой: взялся бы за меч или бежал бы, бросив своих людей? Ответить на это я не смог, но потом, когда возникали действительно опасные ситуации, я действовал, как всякий человек, который хочет выжить.

К началу сентября положение в лагере настолько ухудшилось, что мы с оставшимися врачами решили поговорить об этом с императором. По моей просьбе коллеги собрали сведения о последних потерях, так что я смог представить императору соответствующие цифры.

— Сколько людей погибло в боях или попало в плен, тебе, император, известно лучше. За последние четыре месяца от ран и болезней умерло около девяти тысяч пятисот человек. Малярия по-прежнему свирепствует в лагере, и каждый день от нее умирает от тридцати до пятидесяти солдат. Правда, когда спадет жара, она исчезнет, но тогда придет зима с ее ночными заморозками, а твои легионеры уже так ослаблены, что парфяне разобьют их всего за несколько часов. Я считаю своим долгом, император, сообщить тебе все это.

Марк Антоний сильно постарел за эти несколько месяцев. Его и без того морщинистое лицо теперь стало похоже на потертый кошель с двумя потускневшими монетами на нем: глаза потеряли свой блеск, губы горестно сжаты.

— Благодарю тебя, Олимп. Но я тоже предпринял кое-что, и вскоре все должно как-то разрешиться.

Движением руки он попросил остальных выйти, затем, помолчав немного, задумчиво взглянул на меня.

— Ты всегда был верен мне и умел держать язык за зубами — так что почему бы и не рассказать тебе? Я приказал распустить среди парфян слух, что на следующей неделе к нам в подкрепление должны подойти пять отборных легионов Октавия. Это должно обеспокоить Фраата, и я со дня на день жду от него парламентеров. Как только они прибудут, я сообщу тебе, трибун.

Я встал и поклонился.

— Благодарю, император!

Через некоторое время действительно прибыли послы и от имени своего царя пригласили нас явиться для переговоров. Антоний был достаточно умен и не стал соваться в логово льва, а послал вместо себя двух легатов и двух доверенных лиц — Минатия Планка и Канидия Красса, а кроме того двух секретарей, которые должны были все записать, — одним из них был я.

— Раскрой глаза и уши, Олимп, и как следует рассмотри этого Фраата. Я думаю, ты лучше меня разбираешься в людях и по его лицу сумеешь прочесть то, о чем он умалчивает.

Не сказать, чтобы меня особо порадовало это поручение. Фраат слыл человеком жестоким и если был не в духе, то вполне мог приказать посадить меня на кол — такая казнь использовалась в его стране довольно часто. Осужденного сажали на острый кол, который медленно пронизывал все тело и выходил где-нибудь в районе плеча. При этом острие было слегка закруглено, так чтобы оно не повредило внутренние органы, и несчастный оставался в живых еще несколько дней, испытывая невероятные мучения.

Обо всем этом я думал, проходя через небольшие ворота в город и далее к царскому дворцу. Здесь, так же как и в Александрии, дворцовый квартал был отделен от города. Снаружи он выглядел совсем не пышно, и тем великолепнее оказались его внутренние покои. Стены были завешены пестрыми варварскими коврами, на которых были изображены сцены из жизни богов и царей. Когда я говорю «богов», то это не совсем точно, потому что парфяне следовали религии Заратустры, который — как Моисей у иудеев — отказался от древнего многобожия, и в основе его учения лежала вечная борьба добра и зла.

Царь Фраат восседал на искусно сделанном золотом троне, спереди по углам его украшали фигуры двух рычащих львов. На повелителе была тиара парфянских царей, его подбородок и щеки обрамляла искусно завитая и уложенная борода, так что прочесть что-либо по его лицу было довольно трудно.

Едва мы поклонились ему, он на ломаном греческом обратился к нам с язвительной речью, содержание которой я передаю только в общих чертах.

— Смотрите, смотрите, наконец-то они явились, посланники благородного Антония, который слишком труслив, чтобы самому предстать передо мной. Теперь-то причина этого очевидна: он боится меня, боится непобедимого парфянского войска. В отчаянии он приносит сотни собственных солдат в жертву бессильным римским богам — божествам из камня, чьи имена улетучатся, как дым перед ликом вечного Ахура Мазды, — царь поклонился, произнося это имя, — который победит в конце духа зла Ангро-Майнью.

Он и дальше продолжал говорить в том же тоне, насмехаясь над нашими осадными машинами, которые как раз годятся, чтобы сгореть в костре, согрев на несколько часов храбрых воинов. В продолжение всей этой речи он держал на коленях великолепно сделанный лук, поигрывая тетивой, натягивая и отпуская ее. Окончив говорить, он требовательно поднял руку, и тотчас к нему поспешил раб и, опустившись на колени, передал ему колчан со стрелами. Повелительным жестом он велел нам отойти в сторону и выпустил одну стрелу. Мы обернулись и увидели, как в открытых воротах рухнул наземь связанный полуголый человек. Снаружи втолкнули еще второго, третьего и четвертого. Все они были убиты меткими выстрелами царя под громкое ликование придворных. Потом все тела вынесли и поспешно вытерли кровь с мраморных плит.