Дневники 1930-1931 - Михаил Пришвин

Сегодня утром во время дождя в лесу увидел на группе разной высоты елового подроста хорошо устроенные сети, все соединенные с центральной более высокой елью. По-видимому, все сети принадлежали одному хозяину, и сам он устроился на самом конце еловой лапки так между двумя темными шишечками (начального годового прироста), что они скрывали его, а сеть сгущенных зеленых иголок прикрывала от дождя. Когда же это сооружение сделано? Едва ли до дождей, потому что буря смела бы паутину, а если сегодня в предрассветный час, когда не было дождя, то не перед ведром ли он начал работу? В самом деле, после обеда серая хмарь разорвалась, сложились превосходнейшие, громадные кучевые облака, из которых некоторые заслонили значительную часть неба. До заката солнце показывалось из-под темных облаков, чтобы перейти под другое, еще более прекрасное и опять показаться. Я снимал вечером бруснику на белом мху 3-й линзой с выдержкой в 1 мин., и еще снимал «копыта» — грибы на березовых пнях. Все вышло превосходно. Ночь была ясная, холодная, лунная. В предрассветный час небо стало закрываться, на рассвете стало вдруг тепло и все закрылось серым туманом. Все было как после великого похмелья и нельзя было долго понять, что будет: разойдется ли туман и откроется солнечный день, или туман соединится с дождевым облаком и будет моросить. Вскоре пошел дождь.

< На полях:> Быть или не быть, если быть, то надо решать и действовать.

6 Сентября. О литературной «Шуге».

Мое самоопределение начинается стыдом их самоуверенностью.

Самостыд начинает мое самоопределение, после чего чрезвычайно робко с постоянным дрожанием и колебанием всего себя я начинаю действовать, опираясь не то на свое счастье, не то на судьбу, провидение и, может быть, и прямо волю Божию. Их, напротив, жизнь прямо в сыром виде берет в лапы, по молодости им даже в голову не приходит вопрос «быть или не быть», конечно, быть, а если быть, то надо решить и действовать немедленно в том образе, в коем застало требование жизни. Им некогда стыдиться себя, колебаться и дрожать, свой естественный самостыд они закрывают самоуверенностью и неслыханной в наше время претензией. И нам кажется, что в литературу надвинулась ветром как бы шуга…

Вчера вечером на крыльце беседовал с вышибленным комсомольцем Сережей. Он говорит, что один комсомолец (Борисов) очень хороший (слава Богу, что хоть один!), что вообще комсомольцы собираются из негодных ребят и потому скоро все ячейки распадаются.

Потом о труде лесорубов: что это гораздо хуже сахалинной каторги в смысле оплаты труда. И за весь этот труд — презрение к несознательным мещанским элементам. Что же может лесоруб со своей стороны сказать о сов. власти! вот где действительно «болото» во всех смыслах слова. Да, конечно, если 5-летка удастся, то ценою окончательного расстройства жизни миллионов. Таким образом, мы все как бы в атаке, и нет возможности никакой думать, что уцелеешь: как случай, может быть, что уцелеешь. Но лесоруб знать ничего не хочет об атаке. Так опять получается «слепая Голгофа», о которой писал я во время великой войны.

Дождь был до обеда, и потом, как вчера, постепенно начало крепнуть, холоднеть, а вечером показался месяц и светил всю ночь большой.

Я ходил за мясом, убил молодого глухаря и двух тетеревей. После взлета матки Нерль опять сделала стойку на чистом месте, а тетеревенок сидел у нее над головой на сучку.

Всю ночь на 8-е пробыли под луной, и так продолжалось утром: сквозь кучевые облака иногда проглядывало солнце. В 4 в. начался дождь, и стало холодно.

8 Сентября. Я выходил утром на вырубку, но ни одного паука не было на работе. Токовали в разных местах тетерева. Журавли, курлыкая, большой стаей треугольником пролетали высоко, я думаю, на Дубну, на луга. И замечательно вовремя пронесся благовест. Какая великая красота этого утреннего звона! Между тем почему-то ясно представилось, что за веревку тянул и звонил пропитой человек, пожилой с флюсом, который не приходил уже полгода… После того мысль перекинулась к этому светозарному утру, когда росинки устраиваются на паутинах и тогда открывается необыкновенная красота сетей, а сети эти устраивает паук! И вот тоже попы, разве они, жалкие попы, понимают свое дело… Возможно по тому же самому не видим мы красоту революции.

Красота далеких стран непрочная, потому что всякая далекая страна рано или поздно должна выдержать испытание на близость. Потому истинную прочную красоту художник должен открывать в близком и повседневном.

Охотился опять там же, стреляя неудачно в глухаря. Убил одного только бекаса. Нога болит.

Снимал утром на солнце иву с ее осенними сережками (плоды), и с 1-й линзой и просто на 1 метр. Еще снимал бледное солнце с громадами облаков, на переднем плане верхушки ивы с тончайшим веточками и редкими листьями. Наконец снял середину неба, загражденного облаками с центральным просветом невидимого солнца.

На Дубне никто не запомнит такой водопойки. Две телушки пропали. Унесло ли водой или под шум увели… Мельницы последние снесло. Ругают сов. власть за мельницы, что разорили: сколько было! а теперь, чтобы смолоть 10 п. ржи, нужно везти ее за 50 верст! Мать с дочерью спорила о сов. власти, старуха ругала и хвалила свое время, дочь хвалила сов. власть. Аргументы у них были исключительно крестьянские: «При Миколаше была мука и каша», — говорила мать. А дочь говорила свое… (что Сережа, ее брат, не ходил бы в английской паре и пр.) Эта пара у Сережи все: был комсомольцем, на почту попал, обвинялся в ограблении почты. У него только пара. В таком роде. Между тем, мать с утра жала, а дочь сидела и ничего не делала.

Аргументы матери и дочери одинаково смешны: у матери — мука, у дочери — пара.

В 5 в. хватил проливной дождь, но скоро перестал, и на небе явилась даже радуга, хотя и небольшим кусочком. Я ходил с Бьюшкой в бор, там, в моховой низине налился небольшой прудик. Великая тишина. Высокие сосны отражаются в воде. С огромной высоты капли падают в воду, и музыка эта далеко слышна в бору. От каждой капли вскакивает большой пузырь. Бьюшка тогда идет в воду и вероятно, принимая за что-то живое, хватает этот пузырь.

Солнце село в плотную синюю завесу Потом, когда стало темнеть, синяя завеса в двух местах прорвалась: в одном месте вышла на синем красная птица, в другом — красный всадник на коне.

Ночь прошла под луной вся до света и перемены не было на восходе: из-за тончайших пурпуровых на полнеба барашков поднялось солнце, мало-помалу легкие облака ромбами сложились в белую сеть с голубыми узлами. Громоздились среди дня кучевые облака, была угроза от мутной хмари, но все прошло и день остался прекрасно-задумчивым, время от времени с радостным просиянием.