Чеснок и сапфиры - Рут Рейчл

— Это Тотонно, — сказал Эд строго и торжественно. — Их пицца всем пиццам пицца.

Автомобиль стал снижать скорость, словно по собственной воле.

Он с тоской смотрел из окна и вдруг воскликнул:

— Да что такое? О господи, Джераса нет.

Нога Эда нажала на тормоз, и он остановился посреди движения. Взвыли автомобильные гудки. Потрясенный, Эд не обращал на них внимания.

— О господи, видите объявление? «Помещение сдается в аренду». Видите? Нет, я с ума сойду. Они же научили меня готовить ветчину. Они всегда здесь были. О боже, какая трагедия!

Эд снял ногу с тормоза и тронул автомобиль с места, оплакивая Джераса.

Мы сделали остановку у киоска с хот-догами, неподалеку от осыпающихся «русских горок». Киоск стоял на замусоренной аллее, он выглядел, как горделивая реликвия. Вышли, приблизились к кондитерскому магазину. У дверей стоял беззубый мужчина, просил милостыню. Инстинктивным жестом легко подающего человека Эд сунул руку в карман и подал нищему доллар.

Эд даже не осознал, что сделал это, потому что с восторгом уставился в витрину.

— Посмотрите! — сказал он с почтением. — Шарлотта Рюсс, классический кондитерский магазин Бруклина! В другом месте вы этого не встретите.

Он достал из кармана еще один доллар, сунул его в окошко и зарылся лицом в маленькую белую чашку. Оторвал голову, и я увидела, что его подбородок покрылся взбитыми сливками, а лицо сияет, словно у десятилетнего переростка.

— Привет, малыш! — из боковой двери вышел седовласый гном.

Его лицо освещала улыбка. Задрав голову, он смотрел на Эда, словно на вышедшее из облаков солнце. Распахнул дверь и пригласил нас войти. С потолка крошечного магазина свисали леденцы, сверкая всеми цветами радуги. Размеры конфет варьировались от нескольких дюймов до нескольких футов в диаметре. По прилавкам шествовали засахаренные яблоки, на стенах, словно мягкая радуга, развешаны мешки с конфетами. В одном углу стоял огромный помятый медный котелок, наполненный ярко-красным сахарным сиропом и накрытый сверху горячей тарелкой. Рядом с котелком яблоки с поднятыми черенками-хвостиками. Яблоки замерли, ожидая, когда их обмакнут в сироп.

— Джон делает все сам, — заметил Эд.

А затем, тряхнув головой, словно этот факт был одновременно невероятным и неоспоримым, воскликнул:

— Клянусь, все только сам!

Я тронула самый большой леденец.

— Сколько просите за самые большие конфеты? — спросила я и пошатнулась, когда конфета ударила меня по плечу.

Она была с меня ростом и невероятно тяжелая.

— Десять баксов, — сказал он.

— И только-то? — поразилась я и полезла в карман за чеком. — В детстве я мечтала о такой конфете, — призналась я и вскинула гигантский леденец себе на плечо, — но думала, что они стоят целое состояние.

— В других местах так и есть, — сказал Эд, направляясь к дверям. — Джон — последний человек из старой гильдии мастеров.

— Да, даже и не вспомню, как начал этим заниматься, — сказал Джон. — Это умирающий промысел. Никто уже не хочет браться за это.

А затем, словно разговаривая сам с собой, добавил:

— И кто может их обвинять? Один лишь котелок весит тридцать пять фунтов. Пока варишь, то и дело обжигаешься. Посмотрели бы вы на меня, когда я заканчиваю работу.

Затем он отбросил мрачные мысли, обнял Эда и отворил дверь.

Мы вышли на разбитую дорожку, и он крикнул вслед:

— Не пропадай!

— Разве он не изумительный? — спросил Эд, отпирая дверь машины. — Такие люди, как он, будут радовать меня до самой смерти.

Пристроив леденец, я осознала, что впервые за несколько месяцев чувствую то же, что Эд. Мы проехали мимо объявления в витрине Джераса, и Эд снова запричитал о потере, после чего взял курс на Флэтбуш. Он заверил меня, что там лучшая вяленая курятина на свете.

На Манхэттен мы возвращались уже вечером в сопровождении непрекращающейся автомобильной музыки. Мой йогурт покоился в хозяйственной сумке, ждал, когда я превращу его в аушак. На сидениях лежали колбасы и выпечные изделия, леденцы и специи, куры и сыры. «Мир, в котором есть все это, — думала я, оглядывая нашу добычу, — очень хорошее место». Я ощущала себя обновленной, живой, оптимистически настроенной. Мысль о возращении на работу неожиданно показалась мне волнующей.

— Ой, мамочка, — воскликнул Инки, увидев леденец, — на свете нет ничего прекраснее.

Он не отводил от него зачарованных глаз: не мог поверить, что такой волшебный предмет вошел в его жизнь.

— И я могу его есть?

— Да, — сказала я, — но на это уйдет года два.

Ники отошел на шаг и снова осмотрел радужное чудо.

— Нет, я не стану его есть, — решил он и погладил гигантскую конфету. — Это не та еда, которую следует есть. Это то, что делает человека счастливым.

Эмили

— Вы забронировали столик?

Голос женщины звучал так холодно, что у меня по спине поползли мурашки.

— Да, — ответила я.

— Ваше имя?

Ее глаза, поверх очков в роговой оправе, смотрели на меня враждебно.

— Ньюмэн, — сказала я. — Тони Ньюмэн.

Она всмотрелась в журнал, подтянула наверх очки.

— А! — произнесла наконец-то, словно бы в отчаянии искала знаки, препятствующие моему входу в ресторан. — Нашла. А ваша гостья?

— Похоже, она еще не пришла. — Я подчеркнуто оглядела пустое помещение.

Женщина нахмурилась. Она была красива, точеная фигура, облегающий твидовый костюм. Непреклонное лицо обрамлено короткими блестящими черными волосами, перемежающимися седыми прядками.

— Туда, — сказала она, и ее похожий на сучок палец указал в сторону стула с деревянной резьбой. — Идите, садитесь.

Стул стоял возле холодного камина.

Я уселась на жесткое сиденье, а она снова уткнулась в журнал, от которого оторвалась при моем появлении.

Я оглядела небольшое помещение, пытаясь понять, почему этот ресторан из года в год называли «самым романтическим». Справочник Загата[84] употребил эпитет «изысканный», назвал его «шкатулкой для драгоценностей», «идеальным для песен Роджерса и Харта».

Прием никак нельзя было назвать теплым. Должно быть, ресторан заслужил такую оценку благодаря витражам на окнах, множеству каминов, старинным портретам на стенах. Комната, в которой я находилась, напоминала одну из рекламных фотографий Ральфа Лорена — из разряда тех, где так и ждешь, что в помещение в любой момент войдет хозяин поместья в сопровождении собак. Он сдернет кожаные перчатки и прикажет подать кружку эля. Однако минуты проходили, а дверь оставалась закрытой. Когда же наконец распахнулась, на пороге появилась высокая блондинка в короткой черной юбке и черной кожаной куртке. Она обладала ногами, растущими от ушей, польским акцентом и желанием найти работу.

Администраторша прищурилась, взглянув на нее.

— Вы здесь легально?

Блондинка замялась и растерянно пробормотала:

— Нет.

Твидовую женщину это не обескуражило.

— Оставьте резюме, — сказала она и протянула руку. — Мы позвоним.

Блондинка подала ей лист бумаги и нерешительно переступила с одной длинной ноги на другую. Твидовая женщина скривила губы и сделала жест рукой, означавший, что блондинка должна помолчать. Другой рукой она потянулась к звонившему телефону.

— В эту субботу? — спросила она. — Невозможно! Повесила трубку и разъяренно взглянула на стоявшую перед ней блондинку. — Вы все еще здесь?

— Когда фы шелаете мне пошвонить? — прошепелявила полька.

Администраторша пожала плечами.

— Откуда я знаю, когда нам понадобится помощь?

Она снова потянулась к телефону.

— Нет, на пятницу на восемь часов ничего нет, — сказала она, — хотя я могу втиснуть вас на девять сорок пять. Как хотите.

Она хлопнула трубку на рычаг и снова сердито взглянула на блондинку.

— Уйдите, — резко сказала она и повернулась к телефону, который снова начал звонить.

Блондинка посмотрела в мою сторону, пожала плечами, как побежденная, и вышла.

Минуту спустя явился официант. Его голова комично торчала из огромного пиджака, плечи которого находились на уровне локтей официанта, а карманы свисала до колен. Твидовая женщина взглянула на него, и нос ее сморщился, словно от дурного запаха.

— Как вы посмели явиться на работу в таком виде? — рявкнула она.

— Это все проклятая химчистка, — пожаловался официант. Слова он произносил с ярко выраженным нью-йоркским акцентом. — Они потеряли мой пиджак. По-видимому, перепутали. Дали мне вот этот.

— Китайская прачечная? — осведомилась администраторша.

— Да, — воскликнул он с таким выражением, словно она сказала что-то умное. — Как вы узнали?

Она не удостоила его ответом.