Винляндия - Томас Пинчон

С того вечера, когда они с Рексом публично повесили на Драпа ярлык «стукач», Френези понимала, что совершила по меньшей мере один необратимый шаг обок своей жизни, и теперь, будто под неким незнаемым наркотиком, она возвращалась сама к себе, неотступно себя преследовала, сидела во всём этом кино. Если шаг необратим, то у неё сейчас всё должно быть в порядке, надёжно в мире-рядом-с-миром, до которого не многие знают, как добраться, где она может брыкаться в ответ и смотреть, как развёртывается драма. Больше никаких проблем с базарами об «изъятии» Драпа Атмана, ибо он уже совсем превратился в персонажа из кино, а в награду, так вышло, ещё и ебётся, как порнозвезда… но даже секс теперь для неё опосредован — она в него не вступала.

Однажды, при редкой ночёвке с Драпом в анахаймском мотеле, она проснулась в глубокий час ночи от крохотных голосков, что, похоже, раздавались со спящего лица Драпа, очень высоких и пронзительных, с выговором отребья Восточного побережья.

— Ей, то ренонс был, очей за него не срастишь.

— Ты так не мошшь объявлять, Уилбёр, ты ё придержал.

И

— Здатчьк ‘дёт на двойную взятку, поглядим-ка, щё за карты, — по крайней мере, так оно звучало — мелкие голоса время от времени тухли. То не сам Драп был — она слышала, как он дышит, размеренно и медленно, что бы при этом ни произносили голоса.

— Ей, Ванда! Ташшы-к ишшо шестерик, гы?

— Лана те, Уэзли, покорми киску! — Что тут происходило? В кондёрно-воздушный час без названья, она склонилась к нему над лицо, стараясь рассмотреть, не шевелятся ли губы, не чревовещает ли… Шмыгнула носом. Бесконечно малоощутимые следы сигарного дыма и пролитого пива. Голоса резко смолкли, затем в панике невнятно защебетали — они заметили её, нависшую так близко, и тут и она их увидела, вот-вот мерцнут из паралича своего в бегство, вот сидят у Драпова носа, свернувшись у ноздрей, наслаждаясь ветерком, дующим туда-сюда, и тут же все перепугались и стекают по бокам его лица, уже почти невидимые на постельном белье — гаааххх! один её что ли коснулся? Она скатилась на пол, вполголоса выматерившись, зажгла весь свет и пошла и проверила всю кровать до последнего дюйма со слесарным молотком с круглым бойком, которому случилось очутиться у неё в сумочке. Невинный Драп спал себе дальше. Она ничего не нашла, лишь красочный мазок на подушке, что с приближением разрешился в разброс крохотных узорчатых прямоугольников, каждый не больше восьмой дюйма в длину и ломкий — многие даже от её самого осторожного дыхания рассеивались до невидимости. Наутро все они исчезли. Только много лет спустя, в обеденный перерыв, где-то посреди отрустованной помпезности индианского суда — неподалёку от прежней родины Бирка Вонда вообще-то, — стараясь что-то выяснить, как водится, насчёт чека с содержанием, она уловила, уже на человеческих частотах, те же фразы, что слышала в ту ночь, и пошла за голосами в судейский кабинет, солнечный, деревянный, незапыленный, где никто и головы не поднял, когда она сунула внутрь свою. Игра оказалась пиноклем, и тогда-то она и поняла, что много лет назад, в Анахайме, видела знаменитых червей из песни, что уже играли несколько предварительных партий на рыле Драпа Атмана.

Накануне днём, предпоследним, Френези и Бирк встретились в апартаментах на утёсе, под парящим и субтропическим светом, падавшим сквозь высокие окна, светом некалифорнийским, такому место не тут, а там, где уровень грунтовых вод выше поверхности земли, и по ночам в бассейны соскальзывают рептилии. Встретились в одном модуле разбросанного комплекса ветхих, маниакально ар-декошных гостевых строений, гнутые стены разъедены и шелушатся на мористых своих сторонах, полумесяцы окон исчерчены тонкими прутьями щербатого хрома, затейливые зряшные призмы пространства без доступа. Превалировал цвет синий, мрачный ультрамарин, повсюду обветренный и исшрамленный, словно при групповом штурме, бледными граффити. А сразу за деревьями — песчаный пляж, за ним же — море.

На нём был бледный костюм, на Френези яркие брючки и рубашка, и круглые проволочные очки с НФ[107]-1 вместо стёкол. По замыслу это было неофициальное пространство взаймы. Никто не предложил друг другу ничего жидкого — это фигурировало среди ничтожнейших из тех любезностей, коим было позволено отмениться во всей деятельности Бирка, пока Никсоновская Реакция всё больше проникала и всё дальше разъедала то, что могло считаться лишь в каких-то вылинявших воспоминаниях народным чудом, армией любящих друзей, пока предательство становилось рутиной, правительственные процедуры его настолько просты и смазаны, что никто, как обнаруживала Френези, сколь почтенна до сих пор ни была его жизнь, не мог уверенно считаться выше них, где бы это «выше» ни было, раз повсюду крутятся деньги ЦРУ, ФБР и прочих, разбрасывая безжалостные споры паранойи, куда б ни затекли, фунгоидные напоминания о своём теченье. Эти люди, в конце концов, знали своих детей в совершенстве.

— В общем, сработало, — доложила она, — поздравляю. Твоё замыкающее бревно только что оторвалось и уплыло. Доверия он больше не внушает, теперь с ним останутся только закраинные маргиналы.

Бирк лишь глянул в ответ, самодовольно, блистая, она уже выучилась называть такое его лицо ставки-выше.

— Нет. Недостаточно. — Свет бился о море, к суше и сквозь высокие граблёные окна. — Скажи мне — хм? Как настроение в студгородке?

— Всё разваливается. Всем вдруг есть что рассказать о подкупах, тотальная паранойя. Руководящий комитет должен собраться сегодня вечером у Рекса. Мы будем снимать. Как только он попадёт на плёнку, всё равно, соврёт или во всём признается, ему конец.

— Только оттого, что он на плёнке. — Чуть ли не с любовью.

— Сам увидишь.

— Нет. — И тут он ей рассказал, тщательно, в подробностях часто грубых до того, чтоб она испугалась, о визитах Драпа в центр Сан-Диего на «сеансы лечения», как Бирк их назвал… — Слишком много математики, слишком много абстрактных идей, поэтому мы ему дали немножко реальности, ровно столько, чтобы хватило, противодействовать этому, не хуже, чем к стоматологу сходить. Пока со временем не начнёт видеть и нашу сторону.

— Значит, это правда — он работал на вас.

— Против вас, хм? Твоё враньё про него оказалось правдой? — И близко так не потрясённая, как ему бы от неё хотелось, Френези видела, что если Драп её обводил вокруг пальца, значит, так же поступал и Бирк, это от неё скрывая. Мальчики. Увлечённая этой нитью размышлений, она даже не заметила, когда Бирк его выложил, но опа — и вот он, идеально в фокусе, комплексно высвеченный, мифический, латентный и твёрдый одновременно — предельно матовый, «смит» из реквизиторской, «шефский особый», утаённый от тиглей и коллекционеров как раз для таких заданий.

— Бирк…

— Это всего лишь реквизит.

Она тщательно осмотрела его спереди.

— Он заряжен.

— Когда рассыпаются эти левацкие детские игры, всё может стать опасно.

— А ты переживаешь за мою безопасность, Бирк как это мило, но ладно тебе, это же просто рок-н-ролл.

Глаза его переполнились желатиновыми слезами, а голос повысился тоном.

— Рано или поздно, оружие выхватится.

— Я в это не верю.

— Потому что у тебя никогда не было пушки… а вот у меня была всегда.

— Я даже не знаю, как пользоваться.

Он рассмеялся, оскорбительно ретро-студенчески заржал.

— Это ничего. Я только хочу, чтобы ты Рексу его доставила.

— Рексу?

— Он не знает, что от меня, не волнуйся, он по-прежнему «чист», я в курсе, что такая разница для тебя важна. Просто хочу, чтоб он там был, на месте, в хозяйстве, хм?

— Я не могу принести в дом оружие.

— Но камеру же можешь. Неужели не видишь, два разных мира — один всегда включает в себя камеру где-то, а другой всегда включает пистолет, один понарошку, другой реальный? Что если это какая-то развилка у тебя в жизни, на которой надо выбирать между мирами?

— Значит, я либо писей прикроюсь, либо стану курьером смерти, ухты, роскошный же ты мне выбор предлагаешь. — Кто это мудак вообще?

— Даже потрогать его не хочешь? Хотя бы понять, как он на ощупь?

— Твёрдый и, может, немного в смазке, судя по виду.

— Но на самом же деле ты не знаешь, хм? И боишься, но в то же время… тебе любопытно. Тяжёлый ли? Что произойдёт, если я его потрогаю тут, или тут…

— Отпусти меня, Бирк, — её голые ноги отбивались, сверкая в смазанном солнечном свете, когда он притянул её руку полежать на огнестреле. И подождал, пока в руке её не почувствовал уступки, только после этого свою убрал. А её осталась. — И, — очи долу, — я должна подойти к Рексу и просто — передать ему что-то при этом или как-то?

— Только чтоб он стал физически его.

У мужчин всё так просто. Если не про Суй Внутрь, так про Бери Пушку, вариация, позволяющая Совать Внутрь издали. Подробности как и когда, из одного рабочего дня в другой, и составляли их реальный мир. Унылый, спору нет, но гораздо более упрощённый, а кому повредит упрощённость, приводящая взыскующих в пустыни, рыболовов к ручьям, мужчин на войну, соблазнительное обещание. Очень не хотелось бы ей признавать, какая часть всего этого сводилась к пенису Бирка, прямолинейно восставшему, если пример выбирать наобум.