Свет с Востока - Теодор Адамович Шумовский

В такой обстановке и посетило меня «музыкальное происшествие». Началом явилось прибытие очередного этапа. Ко мне обратились новоприбывшие – скрипач Дулькин, представившийся аспирантом алма-атинской консерватории, и баянист Иванов, сын православного священника в Польше. Они просили присоветовать им место, где они могли бы сыграться. Подумав, я привел их в «предбанник» хорошо знакомой мне дезокамеры, где теперь вместо меня работал «прожарщиком» учитель из Прибалтики Красовский, и поручил музыкантов заботам моего изрядно растерявшегося преемника. Иванов и Дулькин стали играть – и тут, как на грех, проходил Мишин. Звуки музыки во вверенном ему подразделении повергли его в ужас, он спустился в дезокамеру, и первым вопросом было: «Кто вас привел?» Перепуганный Красовский сразу назвал меня, и назавтра за мной пришел надзиратель Фролов.

Мишин сидел за столом в надзирательской, его лицо представлялось на побеленной стене багровым пятном.

– Я разрешал вам устраивать сборище в дезокамере? – грозно спросил он, остановив на мне тусклые глаза.

– Нет. Но я не думал, что нужно разрешение.

Мишин повернулся к Фролову, ждавшему распоряжений.

– Отвести его в карцер на пять суток без вывода на работу. После этого – перевести в лесоповальную бригаду Кондратенко.

Бригада № 8 Кондратенко работала на рубке просеки, то есть она первой вторгалась в непроходимую тайгу, прокладывая дороги, проводя расчищенные границы между будущими лесоповальными делянками. Следовательно, мы не только валили крупный лес, но и вырубали кустарник, а также кряжевали и откатывали в сторону павшие под бурей деревья. Тут мне как-то пришла в голову мысль: вот откуда произошло слово «рубеж» – звучащее первоначально как «рубеж», оно обозначало лесную просеку, призванную отделить свои владения от чужих. Во мне еще сбереглось научное любопытство!

Как раз той, рано пришедшей студеной осенью 1951 года, брат прислал по моей просьбе учебник нормальной анатомии и физиологии. Еще живя в красноярской ссылке, я видел, что в таежных селах остро не хватало врачей, даже фельдшеров, и теперь, не надеясь на скорое возвращение в Ленинград, намеревался подготовить себя по медицине и сдать нужные испытания. Затем, представлялось мне, я смогу по выходе из лагеря получить врачебную должность в какой-нибудь глуши, а вечерами работать над своей диссертацией об арабском мореплавании.

Однажды, вернувшись с работы, я раскрыл присланную книгу. Раскрыл – и увлекся: за сухими описаниями вставали тайны самого совершенного устройства – человеческого тела. Поражали тонкая и мудрая продуманность взаимодействия его частей и даже частиц, приводили в изумление условия и законы, при которых был возможен высший род жизненной деятельности – способность мыслить. После целого дня работы в тайге постигать это все было трудно, многое приходилось читать по нескольку раз. Но я переходил от одного учебника к другому, и постепенно у меня появились многочисленные записи с чертежами и указатели применения лекарств. Тут я вспомнил, что нахожусь в лагере, даже особом, и вид арестанта, каждый вечер пишущего что-то непонятное, может внушить надзирателям подозрение. Глядишь, спустят в карцер, но главное – безвозвратно отнимут исписанные мной листки, выбросят. Поэтому я вложил свои письмена в подобие переплета, на котором крупными печатными буквами вывел: «Лекции академика И. П. Павлова» – это имя чтили не только ученые, но и власти.

Первоначальные знания, полученные благодаря проработке медицинских книг, имели на первых порах неожиданное применение. Дело в том, что оказавшись на лесоповале после работы за столом статистика, я вступил в тайный поединок с властелином лагеря Мишиным: он хотел, чтобы своевольный ослушник из высокоумного Ленинграда пал духом и плотью на тяжких таежных работах, я же решил непременно вернуться на работу в зоне. Не то чтобы меня пугал тяжелый труд на морозе под бдительными очами бригадира, мастера, конвоиров – к тому времени, о котором идет речь, я уже прошел школу Беломорканала, Котласа, Краслага и даже Особого 37-го (в первые месяцы своего пребывания), и окостеневшие мозоли на руках говорили о приобретенном умении «вкалывать». Но достоинство человека требовало от моей воли, чтобы она возобладала над волей Мишина, чтобы моя судьба сложилась наперекор его хотению.

Вопросы по медицине я задавал заключенному лагерному врачу Василию Федоровичу Тулупову, близко познакомившись с этим умным, знавшим свое дело и по-своему несчастным человеком. Сперва он, слыша знакомые ему ученые выражения от немедика, удивлялся, недоумевал и это меня потешало. Но вскоре я открылся ему, и Василий Федорович оценил мое любопытство и усидчивость, не покидавшие меня и в переживаемых трудных условиях. Я ни разу не позволил себе попросить у него освобождения от работы – пойди он мне навстречу, его могли бы снять с должности, а меня грызли бы и совесть и собственное достоинство. Но, когда «сверху», из Тайшета либо из Ново-Чунки, приезжали врачи определять заключенным разряды труда, я при осмотре себя засыпал их медицинской латынью. Василий Федорович мягко подсказывал решение: человек давно сидит, крайне истощен… тургор, подкожный слой нарушен, сами видите… Обезжиренность, обескровленность наружных тканей… Неполноценное зрение… Члены комиссии переглядывались, молчаливый секретарь записывал: «рабочая инвалидность». Все, о чем говорил Тулупов, было правдой, требовалось лишь, чтобы кто-то сказал об этом вслух. «Рабочая инвалидность», как правило, исключала использование на лесоповале: производственного задания с такими работягами не перевыполнить, как их ни понукай, наград передовикам-начальникам не получить.

Следствием явилось то, что, проработав около полугода на рубке просеки, штабелевке леса и погрузке его на железнодорожные платформы, я в конце января 1952 года вернулся к работе статистиком, затем стал комендантом и нарядчиком. В июне очередное мое непослушание дало Мишину повод вновь перевести меня на лесоповал. Но в ноябре я снова «утек» из-под его руки, получив назначение на должность помощника бухгалтера, а затем бухгалтера отгрузочной лесобиржи; одновременно мне было вменено в обязанность оказывать первую медицинскую помощь грузчикам и рабочим шпалозавода при увечьях. Так продолжалось в течение полутора лет. Середину 1954 года пришлось провести на сенокосе, но осенью я стал экономистом и нормировщиком, и на этих постах меня застал январский этап 1955 года, когда я покинул Особый 37-й после почти пятилетнего пребывания в нем.

Единоборство с Мишиным приносило сердцу и напряженность, и торжество.

Из моих напарников на лесоповалах 1951 и 1952 годов запомнились трое: кореец по фамилии Цой, казах Садриддинов и украинский парень Гурба. У первого я научился японскому языку, второй подарил мне на память видавшую виды лагерную деревянную ложку, а третий вызывал во мне сострадание и уважение тем, что пилил одной левой рукой – правой он когда-то лишился. От той поры осталось в памяти и пользование дегтем, который удавалось понемногу, от случая к случаю, добывать у наших заключенных конюхов. Устав от густого душного накомарника,