Вечное невозвращение - Валерий Губин

На следующий день нас развезли по разным бригадам — начали убирать хлеб. Я не видел ее почти месяц — до того стана, где она работала, было километров сорок. И тогда я понял, что люблю ее, понял не просто умом или чувствами, но каждой клеточкой своего тела. Я как бы перестал существовать сам по себе: махал лопатой и видел Таню, шагал по степи и чувствовал, что она идет рядом, дышал, и каждый вдох наполнял меня тревожной радостью. У меня даже появились видения: несколько раз я видел, как она идет к нам через поле нескошенной пшеницы, видел, проснувшись ночью, как она сидит в дальнем, темном углу палатки и ждет, когда я встану. Только надежда на то, что мы рано или поздно увидимся, давала мне силы пережить и полуголодное существование в холодной палатке, и работу с утра до вечера. Хлеб вывозили плохо, не хватало машин, зерно горело в огромных кучах, и надо было постоянно его перелопачивать или бросать на ленту транспортера, когда прибывал грузовик. Это была настоящая каторга, я забыл про свою гитару, мы сидели по вечерам разбитые от усталости, злые, и слушали, как воет горящая солярка в железной печке. Становилось все холоднее, пошел сильный снег и все, что не успели убрать, пришлось бросить.

Нас опять привезли на центральную усадьбу, в тот же огромный каменный сарай, и наши студенты уже были там. С колотящимся от волнения сердцем я бросился к Тане, но она отшатнулась от меня как от прокаженного, недобро засмеявшись:

— Ты что? Наверное, весь месяц с поварихой целовался?

Я совсем забыл, что у меня почти всю нижнюю губу обметала лихорадка, и вообще вид у меня был жутковатый. Я был грязен и сильно помят — последнюю неделю мы спали не раздеваясь. Я покраснел, стал что-то смущенно бормотать в свое оправдание, но она окончательно добила меня, сказав безразличным тоном, что завтра они уезжают.

— А мы?

— А вы остаетесь. Нам же к первому сентября на занятия. Всех студентов увозят, — и, отвернувшись, она пошла по своим делам.

Я издалека смотрел, как они садятся по грузовикам, и думал, что это самый черный день в моей жизни. Мне казалось, что умру от тоски, что мы остаемся здесь не на месяц, как решило наше начальство, а навсегда. Я видел, как Артур в новой красивой куртке подсаживает ее в кузов грузовика, как она громко смеется, и вдруг почувствовал, что все происходящее не имеет ко мне отношения. Это какое-то кино, которое я смотрю со стороны, я выпал из этого мира, не мог не выпасть, ибо мое сердце просто не выдержало бы. Вдруг успокоившись, тупо смотрел, как грузовики трогаются один за другим, и, переваливаясь на ухабах, выезжают на дорогу.

Потом ко мне подошел Виктор и протянул мне маленькую книжечку.

— Таня тебя искала и велела передать. Передай, говорит, на память от меня.

Это было крохотное подарочное издание Есенина. Последний грузовик еще не скрылся за холмом, и мне стоило огромных усилий не броситься по дороге вслед, не для того, чтобы догнать, а для того, чтобы бежать и бежать, пока не упаду без сил.

В хранилище стали свозить хлеб, нашу компанию поселили в вагончике. Я лежал три дня, сказавшись больным, и тупо разглядывал следы от мух на потолке. А по ночам, когда все спали, я разговаривал с ней, рассказывал о своей любви, говорил ей о том, какая она необыкновенная, удивительная, ни на кого не похожая женщина. Сетовал на то, что она на три года старше меня и никогда не будет относиться ко мне всерьез, но моя любовь от этого нисколько не уменьшится. Я буду любить ее всю жизнь, только иногда мне все-таки нужно ее видеть, хотя бы издалека.

Один из моих друзей жил с местной фельдшерицой, и она всем нам выписала бюллетени, на работу мы больше не ходили, правда, никакой особой работы и не было. Написали на вагончике черной краской "Общежитие офицеров чехословацкого танкового корпуса", и почти месяц пили самогон и резались в очко на заработанные деньги. Я, например, проиграл всю свою зарплату. Однажды приехал Брежнев, инспектируя район. Он был тогда вторым секретарем Казахстана, долго ругался, увидев надпись на вагончике, велел замазать, а нас всех, заводских, отправить домой. До этого я два раза ходил в степь, искал копну, на которой мы лежали с Таней, но не нашел, видимо ее сожгли, обогреваясь, трактористы. Мы сами сожгли много соломенных стогов, жгли ночью, и это было красивое зрелище — прямо над горящим стогом, на темной низком небе появлялся большой желтый дрожащий круг, словно северное сияние. Я смотрел на него и думал о Тане, уже не с горечью, а с легкой грустью.

Мне удалось увидеть ее еще один раз, месяца через два, уже в Риге. Я продолжал встречаться со своей волоокой студенткой, а Виктор с ее подругой. Вчетвером мы ходили на танцы в клуб нашего завода, в кино, или просто собирались у кого-нибудь на квартире. Иногда я спрашивал девочек о Татьяне, но она училась на два курса старше, и они видели ее только мельком. Однажды мы шли из клуба поздно вечером, разгоряченные вином и танцами, орали что-то веселое на пустой темной улице, и вдруг моя девушка закричала:

— Смотрите, Танька! Это же Танька идет с кем-то! Алё, Татьяна!

Женщина, шедшая впереди и державшая кого-то под руку, отпустила своего спутника и подошла к нам. У меня сразу неприятно и резко потянуло сердце. Она показалась мне в темноте совсем взрослой и очень красивой в своем белом платке, который едва прикрывал ее черные длинные волосы.

— Валера! Ты что — в шляпе? — засмеялась она.

Я недавно впервые купил себе серую фетровую шляпу и очень гордился своим приобретением.

— Сними сейчас же, тебе совершенно не идет.

Я машинально, несмотря на мороз, стянул шляпу и стоял перед ней, как дурак, не зная, что сказать.

— Ты выпил?

— Ну, выпил. Мы на танцы ходили.

— Смотри, сопьешься. В институт не собираешься?

— Собираюсь. Хожу на курсы.

— Молодец! Только не пей! — она снова засмеялась и, повернувшись, побежала догонять своего приятеля.

— Надень, надень, — сказала мне моя подруга, — много она понимает. Тебе очень идет.

Больше я никогда ее не видел. Летом мне кто-то сказал, что она закончила институт, вышла замуж за офицера и уехала с ним куда-то в Тмутаракань. К ее отъезду я отнесся спокойно, к тому времени я стал мужчиной, и с улыбкой вспоминал о своем невинном целинном увлечении. Все-таки приятно, что такая красивая женщина обратила на меня внимание.

Но проходили годы, а потом и десятилетия, и как ни странно, ее образ не стирался в моей памяти. Я очень часто, может быть, каждую неделю вспоминал ее и, вспоминая, мечтал о том, как мы неожиданно встретимся, узнаем друг друга, вернее, я ее узнаю, а она меня нет, и тогда я ей спою: "На бульваре Гоголя…", и она все вспомнит. Это было невероятно — с годами я все отчетливее видел ее лицо, слышал ее голос и снова легко мог возродить то состояние, которое пережил много лет назад.

Иногда я поражался такому свойству своей памяти и даже недоумевал: почему она возвращает Таню ко мне, упорно не желая ее забывать? Ведь в моей жизни было много гораздо более сильных переживаний, я несколько раз был по-настоящему влюблен, два раза был женат. Я жил такой интенсивной внутренней жизнью, которой иному может быть хватит на три жизни. И все равно, год за годом, я вспоминал ее, и мечтал о встрече, в то же время прекрасно понимая, что никогда ее не увижу.

Я часто воображал, как в результате каких-то пертурбаций моего сознания, позволяющих мне вернуться в прошлое, я снова попадаю в тот амбар в конце пятидесятых годов, Мне снова восемнадцать лет. Я подсаживаюсь с гитарой к Тане и пою ей, скажем, "Виноградную косточку" Окуджавы, а она слушает, широко раскрыв глаза. Я пою ей еще и еще, пою те песни, которые будут написаны только через десять или двадцать лет. Потом я увожу ее, совершенно потрясенную услышанным, в степь, и мы проводим там удивительную ночь, а утром рассказываю все о себе. Говорю о том, что мне надо уходить назад, в свое будущее, и пусть она пожалеет того влюбленного в нее мальчика, который подойдет к ней завтра, и будет к нему благосклонна. И еще скажу, что когда-нибудь постараюсь снова прийти в этот амбар на краю света. И она сразу почувствует, что перед ней не мальчик, а очень взрослый и очень счастливый человек, грустно-счастливый.

Иногда я просто грезил наяву этими мгновениями, которые растягивались на целые часы. Одно время я не мог слушать эту "Виноградную косточку", потому что она щемящей болью отдавалась в моей душе.

Однажды, я решил, что пришел к разгадке этого необыкновенного феномена моей памяти. Благодаря мимолетным встречам с Таней и горькой разлуке с ней, мне открылась стихия чистой любви. Моя несчастная любовь к ней сделала возможной для меня любовь вообще, ту недостижимую, никогда не осуществляющуюся любовь к прекрасной женщине, о которой мечтает, чаще всего неосознанно, каждый мужчина, и на попытках описать ее исчезающий, расплывающийся облик построена вся художественная литература. Это оказалось тем настроем души, благодаря которому удается преодолевать неизбывную скуку существования, и в каждом мгновении жизни видеть глубокий смысл. То есть жить в полном смысле этого слова, не проклиная поражения, болезни, подступающую старость, бессмысленность власти и сумятицу будней. И воспоминания мои — не воспоминания о конкретной женщине, которую я когда-то любил, а попытка удержаться в этой чистой стихии.