Ночь в Гефсиманском саду - Алексей Павловский

Меж тем Аман, соорудив виселицу, явился к царю. Он объяснил, что пришел по очень важному делу. По его словам, истребление евреев по уже принятому указу следовало начать с повешения Мардохея. Царь помедлил с ответом и, делая вид, что желает продлить беседу со своим первым министром, спросил его: как следует поступить с человеком, особо отличившимся на службе у царя и государства. Ход разговора был таков, что преданный Аман, только что пришедший с докладом об исполнении указа, отнес этот вопрос к своей особе. Ему подумалось, что Артаксеркс хочет какими-то особыми почестями отблагодарить своего преданного слугу. Подумав, он ответил, что человек, которого Артаксеркс хочет отличить особо, должен получить царское одеяние, царского коня, а на голову пусть будет возложен царский венец. Надо ли говорить, что именно себя представлял Аман в подобной роли. Он добавил еще, что коня, на котором будет восседать награжденный, пусть ведет под уздцы первый вельможа государства. Это и будет истинный почет, заключил Аман свои мечтания.

Но уже в следующее мгновение Амана объял леденящий ужас.

«Иди и окажи такую почесть Мардохею», — сказал Артаксеркс.

На пиру, состоявшемся в тот же вечер, Эсфирь, выполняя свое обещание, сказала, что она хочет, наконец, раскрыть свое самое заветное желание. Она во всеуслышание сообщила, глядя в глаза Аману, что во дворце среди близких приближенных есть злейший враг царя. На вопрос царя, кто же этот враг, что поднимет руку на Эсфирь, она отвечала Артаксерксу: «Аман!»

В страшном гневе и растерянности царь вышел в сад, не глядя на смертельно побледневшего Амана. Всесильный министр, почувствовав гибель, кинулся к царице, желая вымолить прощение. Вернувшийся Артаксеркс, увидев метнувшегося к царице Амана, решил, что тот хочет убить ее кинжалом. Он велел схватить Амана и тут же предать смерти. Он был повешен на виселице, приготовленной для Мардохея. День избавления еврейского народа от гибели до сих пор отмечается во всех синагогах мира как самый веселый праздник евреев — Пурим. На нем читается книга «Эсфирь» и предается проклятиям и надругательствам имя Амана.

На этой истории, повествующей о торжестве справедливости, о победе над национальными предрассудками, о человечности и любви, мы закончим длинный ряд библейских сюжетов. Теперь нам предстоит перейти к Новому завету. Но прежде чем познакомиться с евангельскими страницами, рассказывающими о жизни Иисуса Христа, окинем мысленным взором грандиозное и величественное здание Ветхого завета. Конечно, те истории, о которых только что шла речь, являются лишь частью множества самых различных повествований, составивших великую книгу. Разумеется, и «действующих лиц» в Ветхом завете неизмеримо больше, чем в приведенных нами рассказах. Библия не случайно называется Книгой книг — не только потому, что она состоит из многих произведений, именуемых именно «книгами», но и потому, что она уникальна, единственна по охвату времени — от сотворения мира до событий, относящихся уже к нашей эре.

Но можно ли сделать какие-то общие выводы из тех историй, что здесь рассказаны? Можно ли выделить какую-то доминанту, проходящую через весь Ветхий завет?

Наверное, наиболее правильным будет сказать, что Библия, шествующая в своем дробном, но могучем повествовании по долгой дороге человеческой истории, дает нам почувствовать, как среди яркой сумятицы событий и разноликих фигур, то кровавых и зловещих, то спокойно-величавых или исполненных нежности, все время пробивается и очень долго не может пробиться мелодия любви и сострадания к человеку.

Да, в Ветхом завете властвует страшный еврейский бог. Человек в большинстве книг Ветхого завета лежит распростертым и ничтожным на грешной и окровавленной земле, с которой он никак не может подняться.

Но сколько же среди библейских историй из Ветхого завета и таких, где любовь и человечность, земная красота и прелесть торжествуют над мертвой догмой и культом злого бога Яхве! Вспомним хотя бы книгу «Руфь», или «Песнь Песней» Соломона, или псалмы и песни Давида… А сколько истинно человеческих, живых движений даже в тех фигурах, что, казалось бы, каменно олицетворяют в себе идею долга и повиновения. Ведь даже Иаков, занесший нож над сыном Исааком, вызывает у нас сострадание, потому что библейский автор дает нам почувствовать не только его обреченное мужество, но и его муку.

Каждому, читающему Ветхий завет, бросается в глаза жесткая в большинстве книг, но постепенно все же размывающаяся идея национальной избранности, особенно яркая и бескомпромиссная в Моисеевом Пятикнижии. Бог ведет через пустыни и испытания в землю обетованную свой народ — он его избрал и ему покровительствует. Но как характерно, что эта категорически неприемлемая для нас идея, принесшая столько вреда человечеству, время от времени в разных историях постоянно или компрометируется, или разрушается. Она разрушается прежде всего любовью — любовью Руфи, любовью Давида, Юдифи, Артаксеркса… А каким высоким торжествующим пламенем, взметнувшимся поверх всех зверств и убийств, горит вечная Соломонова «Песнь Песней»!

И, наконец, еще два момента, которые естественно и твердо подготавливают нас к восприятию духовного мира Нового завета.

Это, во-первых, постепенно, но неукоснительно нарастающее в Ветхом завете чувство личности, индивидуальной воли и индивидуального самосознания. Наиболее яркая фигура в этом отношении Иов — первый и единственный в своем роде персонаж в Библии, который требовательно задает небу вопросы, названные затем «вечными», и, главное, неотступно требует ответа. Это он, Иов, взвесил на невидимых весах души морской песок и дух, отдав предпочтение горению духа и пытливой мысли. Иов — праотец всех ученых, мыслителей и философов.

А второй момент, который необходимо помнить, прочитав истории из Ветхого завета и переходя к евангелиям, это пронизывающее библейские ветхозаветные книги острое чувство ожидания торжества человеческой и божьей справедливости. Моисеев Бог не дал такого торжества он был жесток, злопамятен и, за редким исключением, неизменно суров и мрачен. Правда, он имел для этого, как говорится, основания: избранный им народ постоянно и самым низким способом нарушал заповеди, преподанные Богом Моисею. Ветхий завет преисполнен ожидания, что придет Некто, кто, подобно Моисею, вновь откроет людям великие заповеди человечности, утерянные вместе с каменными скрижалями и ковчегом завета в песках пустыни. Ветхий завет внушает мысль о Мессии — о человеке-Боге, который когда-нибудь грядет в окровавленный и страшный мир человечества, отмеченный, увы, каиновой печатью. Мессия — символ мечты о счастье. То, что Ветхий завет так настойчиво внушал эту мысль на протяжении долгих сумрачных столетий, исполосованных войнами и кровавыми распрями, темными от людского, отчаяния, придает его суровым страницам шелест надежды и робкой испуганной веры.

Ветхий завет, в отличие от Нового завета, к которому мы сейчас перейдем, написан грубыми, яркими красками — как будто чья-то гигантская кисть чертила на безмерном пустом пространстве созидавшегося неба и творимой земли предназначенные для самой вечности и столь же вечные письмена. Непрекращающийся грохот войн, судороги землетрясений, опустошительные наводнения, жестокие засухи, великий мор, падения государств, гибель царей и богов — оглушительная дисгармония звуков поражает всякого, входящего под мрачные своды библейских страниц Ветхого завета.

Мир Нового завета, тесно связанный с Ветхим многочисленными мотивами, отзвуками, идеями и образами, все же, как мы увидим, заметно иной.

НОВЫЙ ЗАВЕТ

Когда были созданы евангелия и кто такие евангелисты? Совершенно точных сведений об этом нет. Однако и современные ученые, и поколения библеистов все же пришли к некоторым достаточно убедительным выводам. Не останавливаясь на подробностях изысканий (археологических, исторических, лингвистических и др.), можно сказать, что Евангелие от Матфея было нaпucaнo, судя по некоторым данным самого текста, между 85 и 110 годами н. э., но не исключено, что и в самом начале 70-х годов. Предполагается, что Матфей, возможно, пользовался личными впечатлениями от общения с Иисусом. Во всяком случае, существует давняя точка зрения, имеющая, правда, много противников, что Матфей это тот самый апостол Левий, что стал одним из первых учеников Христа. Мытарь, то есть сборщик податей, служивший на таможне в Капернауме, грамотный, он был ревностным сподвижником своего учителя и свидетелем всех событий его проповеднической жизни. Правда, здесь много неясного и, по существу, нет ни одного достоверного факта. Но может ли, однако, существовать такая, чисто «рабочая», версия? Конечно. Мытарь Левий, принявший после крещения имя Матфей, действительно мог сопровождать Христа в его странствиях.