Из семилетней войны - Юзеф Крашевский

Из зала они прошли через целый ряд комнат в кабинет, в котором Масловский занялся туалетом Симониса. Генерал приносил ему разные лохмотья, добывал сажу из трубы, и у Масловского дело шло на лад. Стакан вина придал храбрости дрожавшему швейцарцу, и Масловский расчесал ему волосы, пригладил, вымазал сажей лицо и велел Симонису надеть лохмотья. Сделав все это, он нашел свою работу верхом совершенства. Симонис был послушен, как ребенок, и исполнял все, что ему приказывали.

Веревка и вязанка дров на спине должны были увенчать этот маскарад, который мог окончиться трагедией. Шперкен уговорил Симониса взять с собой кинжал и, в случае, если б кто его остановил, пустить его в дело и бежать. Масловский должен был идти позади, чтобы иметь его постоянно в виду. Все было устроено как нельзя лучше и казалось невозможным узнать Симониса в таком виде; недоставало только двух вещей: присутствия духа и храбрости. Утомленный заключением и дрожа от страха, Симонис боялся переступить через порог и просил отложить бегство до вечера. И напрасно Масловский старался ему разъяснить, что тогда стража гораздо бдительнее, но он стоял на своем.

Наконец, когда все начали смеяться над его трусостью, Симонис решился выйти в пустой коридор. Масловский сбежал по другой лестнице. Шперкен осторожно выглядывал через окно с целью наблюдать за этой опасной комедией.

К счастью, в тот самый момент, когда Симонис с бьющимся сердцем выходил на двор, измеряя глазами пространство, разделяющее его с воротами, улицей и свободой, в Крейц-Кирхе, Фрауен-Кирхе и других костелах раздался сильный звон во все колокола.

Король Фридрих в своем старом плаще въезжал в город на своем "Брюле"; желая находиться поближе от дворца, он направлялся не к замку Мошинских, а ко дворцу Брюля, в котором он велел для себя очистить несколько комнат.

Услышав звон, Симонис задрожал; ноги у него подкосились, ибо он не знал, что значит этот звон. Остановившись, он даже забыл, в которую сторону ему идти.

Но именно эта минута была для него самой счастливой; все солдаты выбежали к воротам дворцовой площади, в надежде там увидеть короля; у других ворот остался только один зазевавшийся солдат. Но у Симониса двоилось в глазах: он видел только опасность и не понимал этого счастливого стечения обстоятельств. Масловский стоял у ворот и старался закрыть собой солдата, чтобы тот не мог заметить прокрадывавшегося Симониса; но последний стоял. Шперкен, наблюдавший из окна, ломал руки и проклинал трусливого авантюриста, который мог таким образом потерять время, дорогой и самый удобный случай. Колокола не переставали звонить.

Суперинтендент Ам Энде, собравшийся спустя несколько дней попотчевать короля-философа вступительной речью, которой дал название suum cuique [12], встречал в это время Фридриха на рынке. В городе происходил такой шум, что даже слышен был во дворце. Наконец, Симонис очнулся и, увидев, что за ним никто не наблюдает, направился к воротам.

К счастью, некому было на него смотреть. Он плохо играл свою роль старого сторожа, сгорбленного под тяжестью вязанки дров, которую он нес к себе в дом. Он быстро бежал, выпрямлялся, останавливался и этим выдавал себя; а главное, он волновался и не был в себе уверен.

Солдат как раз смотрел на улицу; Масловский служил ширмой, и когда наконец Симонис быстро прошмыгнул из ворот на улицу, он свободнее вздохнул; но беглецу изменяли силы, и он вынужден был прислониться к стене.

Вскоре после этого переодетый нищий пробрался за костел; Ксаверий пошел вслед за ним.

К квартире Масловского нужно было проходить мимо дворца Брюля, где был расположен батальон пехоты в ожидании короля. Опасаясь, чтобы Симонис не вздумал идти туда, он догнал его и, проходя мимо, шепнул:

— За ворота над Эльбой… и кругом ко мне, буду ждать…

Рядом идти было опасно. Впрочем, здесь на Симониса никто не обращал внимания, и он легко мог затеряться в толпе, которой везде было много.

Громадные подати, собираемые ради удовлетворения прихотей нескольких десятков людей, составлявших двор Августа Сильного, а затем Августа Слабого, суровое обхождение с народом и, кроме того, разница вероисповеданий, — все были протестанты и только королевская фамилия и почти все придворные были католики, — все это, вместе взятое, не могло располагать народ к последней династии. Фридрих же, хотя и был причиной войны, наложил контрибуцию, брал даром квартиры для солдат, насильно вербовал народ в свои войска, но за то он был протестант. Вот почему значительная часть народа возлагала на него надежды. Король, который в Берлине почти никогда, кроме торжественных дней, не был в церкви, в Дрездене готов был выслушивать целые проповеди.

Шествие по городу мимо ворот дворца перед глазами королевы, поселение его в нескольких десятках шагов от королевской резиденции было похоже на браваду со стороны Фридриха, и в действительности оно так и было, потому что разрушенный дворец Брюля не мог дать ни удобства, ни удовольствия.

Симонис избегал толпы, которая собиралась на улицах, выйдя за городские ворота, он спустился по маленькой тропинке к Эльбе, шедшей у самых стен и ведущей в предместье, населенное рыбаками. Здесь Симонис был почти уже вне опасности. Кроме голода, он почувствовал еще от слабости пот на лбу; он вытер лицо, прислонился к стене и долго стоял так, чтобы оправиться и ободрить себя… Это был уже не тот человек, который несколько дней назад готов был решиться на все.

Продолжительное беспокойство и ожидание лишили его силы и охоты предпринять что-нибудь, за исключением спасения собственной жизни. Он снова с грустью подумал о Берне, о сестре и с удовольствием согласился бы вечно бедствовать, только бы сохранить свою голову.

Виселица, колесо, разрывание лошадьми, четвертование, — все это поочередно приходило ему на ум. Долго стоял Симонис, пока решился идти дальше. Разгоряченный мозг и временно миновавшая опасность заставили его забыть, что он должен оставаться сгорбленным бродягой в лохмотьях. Прежде всего он бросил у стены свою вязанку дров, а затем вытер лицо и лоб и этим очистил их отчасти от сажи и грязи; наконец, он совсем выпрямился и обыкновенной своей походкой пошел по берегу Эльбы.

В то время там было построено несколько маленьких дачек в садах, принадлежавших более или менее богатым придворным. Симонис совсем забыл, что его дядя Аммон имел там виллу. Однако трудно было допустить, чтобы зимой он заезжал в нее. Но есть люди, которые родились затем, чтобы им не везло.

Побывав в своем маленьком домике, Аммон пешком возвращался в город. Послышался звон колоколов, извещавших о прибытии короля; вдруг он чуть не столкнулся с идущим ему навстречу Си-монисом. Он узнал от Вилиха об измене племянника и отказывался от родства с ним, и вдруг он попался ему навстречу в таком странном костюме.

В первое мгновение советник не был еще уверен, что это он; в свою очередь Симонис хотел бежать, не дав времени присмотреться к себе, но вдруг Аммон набросился на него.

— Стой, изменник, стой!.. И он схватил его за руку.

— Что же, вы меня хотите выдать? — спросил Симонис, оглядываясь кругом. К счастью, никого не было.

— Что ты здесь… что ты здесь делаешь?.. Как ты попал сюда?.. — У Аммона не хватало слов. — Ты… убийца… отравитель… говори!

— Вы хотите меня выдать? — повторил Симонис. — Только этого и недоставало!..

— Что же, прикажешь спрятать тебя? Тебя, бесчестного, от. которого я отказался; тебя, убийцу!.. — кричал Аммон. — Не ради ли тебя самому подвергать себя опасности?

— Только пустите меня, и я больше ничего не желаю.

— Так иди же, иди, сломай себе шею; смотри, вот Эльба в десяти шагах, и ты знаешь, что лучше всего сделать!.. Поди утопись, ступай!.. — При этом он толкнул Симониса изо всей силы; отойдя несколько шагов, он начал шарить в карманах, вытащил зеленый кошелек, высыпал на руку все, что в нем было, и бросил стоящему Симонису.

Макс подождал немного, а затем начал кружить, отыскивая квартиру Масловского, который давным-давно поджидал его. Немалого труда стоило ему отыскать своего спасителя.

Не желая, чтобы кто-нибудь увидел прибывшего, Масловский выпроводил всех из дому, а сам смотрел на улицу из-за дверей. Завидев Симониса, он сделал ему знак, и тот быстро вбежал. Наверху ему было приготовлено другое платье, отдых и кушанье, к которому он не прикоснулся. Едва он успел сбросить с себя грязные лохмотья, как Масловский тотчас бросил их в топившуюся печь. Симонис упал на постель и лишился чувств.

IX

Если б кто видел в прелестный день двор короля Августа III, возвращающегося с охоты при закате солнца в Варшаву, роскошные костюмы ловчих и охотников, великолепные экипажи, драгоценные меха, двор, блестящий серебром и золотом, перья на шляпах, ленты, бархат, чепраки верховых лошадей, тот не поверил бы, что сосед этого короля займет его наследственную резиденцию и станет силой вербовать молодежь к себе на военную службу, изымать доходы и распоряжаться в столице саксонского короля, как у себя дома, с той только разницей, что у себя дома введена строгая экономия, а чужой столицы не жаль.