Спокойной ночи, крошка - Дороти Кумсон

Мэл был у меня дома, и поэтому казалось, что все неуклонно движется к неизбежной развязке. К ужасному ответу на вопрос о том, проснется ли Лео.

Я лежала на кровати, глядя в потолок, ждала очередного сообщения от Кейта и думала о том, не сотворит ли приезд Мэла чудо. Может быть, Лео услышит его голос и проснется? Или же то, что происходит с Лео, было частью какого-то грандиозного замысла Вселенной? Замысла, по которому мы с Мэлом снова будем вместе.

И, подумав об этом, я, человек, который верит в судьбу и предназначение, поняла, что схожу с ума. Я откинула одеяло и выбралась из постели, решив, что лучше избавиться от подобных мыслей. Я пошла на пляж и уселась на зеленой металлической скамейке, вспоминая, как приходила сюда среди ночи с новорожденным сыном и плакала.

Тут очень красиво ночью. Вокруг царят темнота и тишина, в ночном небе сияют звезды. Это не похоже на ощущения, которые возникают, когда смотришь в окно или на фотографию. Когда стоишь здесь, то словно оказываешься на краю мира и чувствуешь, как мир обволакивает тебя, поддерживает, не дает тебе развалиться. Он разворачивается вокруг тебя, впереди, наверху, сзади, подхватывает тебя, делает тебя частью своего величия. Я пришла сюда, чтобы затеряться в бескрайних просторах Вселенной. Здесь нет места для безумных мыслей.

— Почему ты решил, что найдешь меня здесь? — спрашиваю я, когда Мэл садится на скамейку рядом со мной.

— Я услышал, как хлопнула дверь. Но твоя машина по-прежнему стояла перед домом. Поэтому я догадался, что ты пойдешь на пляж.

— Мне вдруг захотелось увидеть этот знак. — Я указываю на огромную надпись «ЗА БУЙКИ НЕ ЗАПЛЫВАТЬ», установленную над темно-зелеными поручнями. Цвет поручней показывает, на чьей территории вы находитесь, ведь здесь проходит граница между двумя городами. Сине-зеленые поручни в Брайтоне, темно-зеленые в Хоуве. — Он очень точно описывает мою личную жизнь. И мне нужно было напоминание об этом.

Я не смотрю на Мэла, но чувствую, как теплеет его аура. Мэл улыбается.

— Как ты? — мягко спрашивает он.

В ближайшие недели люди часто будут задавать мне этот вопрос. И что мне им отвечать? Полуправду: «Держусь»? От этого им станет легче. Что-то ближе к правде: «Разваливаюсь на части»? Тогда они попытаются подбодрить меня. Или вообще смолчать? Позволить им самим решить, как я, и оставить меня в покое?

— А ты как думаешь?

— Глупый вопрос.

— Да.

Волны с грохотом обрушиваются на гальку на берегу и отступают, их шум прогоняет тишину.

— Мне очень жаль, — говорит Мэл.

Мне очень жаль.

Мне очень жаль.

Мне очень жаль.

Его слова разносятся над волнами, взмывают к небу. «Мне очень жаль».

— Вот как? — Я поворачиваюсь к нему, когда слова растворяются в воздухе. — Правда? И это все? Никакого признания, никакой мольбы о прощении, никаких объяснений? — Я грустно смотрю на него. — Никакого самобичевания, никакого преклонения колен? Разве я не заслуживаю хоть пары слезинок, когда ты произносишь эти слова?

Конечно же, Мэл не отвечает, и я снова поворачиваюсь к морю. На море приятно смотреть. В нем нет ничего сложного.

— Знаешь, я не согласна на что-то меньшее. Честно говоря, это было бы оскорбительно для меня.

— О господи, Нова, если бы ты знала, как мне жаль…

— То что? Я простила бы тебя? Пожалела бы тебя? Просто чтобы ты знал, если еще не знаешь: ты не центр моей Вселенной. Не мои альфа и омега. Особенно сейчас.

И вдруг Мэл обмякает рядом со мной.

— Я только что подумал о том, что сказал. И теперь я понимаю, какой я был сволочью. Какая я сволочь! Я бросил тебя, бросил нашего сына, а теперь думаю, что три слова все изменят. Все исправят.

— Полагаю, это уже что-то, — отвечаю я.

— Нет. Я жалок.

Я закрываю глаза, массируя виски.

— Я говорила о самобичевании, а не о жалости к себе.

Господи, Мэл, неужели мы должны говорить об этом сейчас? Неужели нельзя подождать с этим разговором до какого-то другого момента, когда нам придется говорить о чем-то важном. И тогда выяснилось бы, как тебе жаль. И как я никогда так и не смогла возненавидеть тебя. Как нерушима наша дружба, рожденная в боли и радости, и поэтому я уже простила тебя в глубине своего сердца. Разве мы не могли дождаться подходящего момента в этом сценарии? Зачем говорить об этом сейчас?

Я вижу, что Мэл улыбается.

— Я забыл, что ты психолог и не ведешься на подобные вещи.

— Дело не в том, что я психолог. Я узнаю чушь, когда ее слышу. — Я вдыхаю соленый прохладный воздух, и эта прохлада и приятна, и болезненна.

— Я думаю о тебе каждый день, — говорит Мэл. — О тебе и о нем. О Лео.

Я впервые слышу, как Мэл произносит имя своего сына. Оно звучит странно и как-то неестественно в его устах. В конце концов, это видоизмененная часть его имени, Мальволио, а Мэл редко произносит свое имя.

— Иногда мне становится настолько плохо от этого, что хочется сесть в машину прямо посреди рабочего дня, приехать сюда и посмотреть на тебя. Посмотреть на тебя и попросить у тебя прощения.

Мэл говорит мне, что он не жил «долго и счастливо», вычеркнув меня из своей памяти. Мы жили в его мыслях, где-то в глубине его сознания. Такое может серьезно сказаться на чьем-то счастье. На чьей-то жизни.

— Нова, если бы кто-нибудь сказал мне восемь лет назад, что мы с тобой перестанем разговаривать и что у нас будет сын, которого я никогда не увижу, я ответил бы этому человеку, что он сумасшедший. Как мы могли бы…

— Ох, только не говори, что я могла как-то повлиять на ситуацию. Что это не ты принял решение, с которым мне пришлось смириться.

— Ладно, как я мог бы…

— Скажи мне почему! — перебиваю я, поворачиваясь к нему. — Скажи мне, почему ты поступил так! Потому что все эти разговоры о том, что ты думал обо мне каждый день, на самом деле не имеют никакого значения. Скажи мне почему.

— Я уже говорил тебе. Мы передумали.

— Это отговорка, которой ты воспользовался. Я хочу знать причину. Я никогда ее не знала, а мне нужно знать.

В то же мгновение Мэл напрягается, будто принимает защитную стойку: выпрямляется, готовый отразить атаку, в глазах появляется решимость, они сейчас будто карие бриллианты, лицо — маска.

Качая головой, я отворачиваюсь.

— Пока ты не скажешь мне, почему так случилось, не назовешь настоящую причину, Мальволио, нам больше не о чем говорить.

Лицо Мэла загадочно и невозмутимо, как у сфинкса.

Я пришла сюда не для этого. Я хотела избавиться от безумных мыслей, почувствовать себя ничтожной и неважной по сравнению с величием моря. По сравнению с величием Вселенной. Я пришла сюда не для того, чтобы понять Мэла.

— Здесь я впервые поцеловалась с мужем, — говорю я. — Когда мы в последний раз сошлись, мы поцеловались здесь, на этом пляже.

Поручни у лестницы, ведущей на усыпанный галькой пляж, холодят мне руку, когда я иду по неровным бетонным ступеням. Я слышу, что Мэл следует за мной, влажная галька хрустит у него под ногами.

— Эми присматривала за Лео, и так как Кейт сказал, что мы выберемся на ночь в центр, она должна была остаться. Мы перекусили в «Лейнс» — там лучшие гамбургеры в Брайтоне, тебе стоит туда сходить. А потом мы направились к пирсу. — Я улыбаюсь, вспоминая те мгновения. Передо мною яркой цветной кинолентой разворачивается память. Музыкой к этому фильму был смех. — Оказалось, что Кейт решил сводить меня на танцы, но не куда-нибудь, а к танцевальной машине. Он бросил в машину монетку и уговорил меня встать на танцпол. Я люблю танцевать, но мне было так трудно, что я едва поспевала. Нас с Кейтом окружила группка девчонок-подростков — руки скрещены на груди, вес тела перенесен на правую ногу, ну, знаешь, как они делают. Еще и с характерным выражением лица, мол, «как тебе не стыдно, старушка, как ты могла забраться сюда, ты же ста-а-арая»! Я простояла на танцполе, пока оплаченное время не истекло. Тогда я чуть не упала с этой платформы. Я запыхалась и вся взмокла. А девицы забрались на танцпол и показали мне мастер-класс! Как они прыгали, как извивались! Они явно долго тренировались перед этим, у них все движения были отработаны. Когда мы ушли оттуда, Кейт сказал, мол, «все в порядке, у тебя просто свой темп танца, не то чтобы ты танцевала хуже других». — Я щурюсь, как в тот момент. — Я стукнула его по трицепсу, наглеца этакого! Мы шли обратно домой по берегу моря, пока не попали сюда. На это место. Кейт пытался показать мне созвездия Ориона и Кассиопеи. На самом деле он понятия не имел, где они находятся, и почему-то не подумал, что раз меня зовут Нова, то я кое-что смыслю в звездах. Когда я начала исправлять его, он поцеловал меня. Чтобы я замолчала. — Я задумалась, вспоминая, как же хорошо нам тогда было. Как хорошо было поцеловать человека, которого я любила. — Тогда я поняла, что момент настал. Что я готова выйти замуж, как Кейт и хотел. Что мы вместе вырастим Лео. Через полгода мы устроили скромную свадьбу. Мы долго спорили, потому что Кейт хотел надеть на свадебную церемонию армейскую форму. Он продал свой дом в Шорхэме и переехал к нам. Так мы и жили. Наша жизнь была ничем не примечательна, но ничего другого я и не хотела. У нас была нормальная, счастливая жизнь. — Я поворачиваюсь к Мэлу. Он внимательно слушает меня, но я не знаю, о чем он сейчас думает. — А теперь этого нет. Моя жизнь разрушена, и я не понимаю, как такое могло произойти. Я оглядываюсь на свое прошлое, на время до рождения Лео, и не могу понять, когда же все пошло не так. Что я такого сделала, чтобы все это случилось.