Дальний приход (сборник) - Николай Коняев

— Как, — говорит, — гречкой вкусно пахнет! Вот бы Тане твоей сейчас ее попробовать.

— Что вы, батюшка, — говорю. — Во-первых, Татьяна у меня вообще гречи не ест. А во-вторых, в Англии она сейчас, не приедешь оттуда кашу попробовать. Даже не звонит ведь…

— Ну-ну, — батюшка говорит. — Не бери в голову… Позвонит она. Позвонит!

И ушел в алтарь.

А я домой пришла, и сразу звонок.

Таня моя звонит из Англии.

— Мама, — говорит. — Я позвонить давно собиралась, да все отвлекало что-то. А сегодня так каши гречневой захотелось, просто сил нет. Вот приготовила и тебе звоню. Словно у тебя в церкви, такая же вкусная каша получилась…

У меня даже дыхание перехватило.

— Во сколько, — спрашиваю, — ты кашу поставила варить?

— В полдень, если по-вашему… А что это тебя заинтересовало…

— Да так, — говорю. — Не обращай внимания. Я очень скучаю без тебя, Таня.

— Я тоже скучаю, мама… Очень-очень.

Яблочный спас

— Раньше-то я и до Яблочного Спаса яблоки кушала, — сказал Мария Егоровна, поглаживая лежащий на ее коленях кулек с яблоками. — А сейчас нет… Уже пять лет до Яблочного Спаса к яблокам не притрагиваюсь…

— Вам, наверное, батюшка сказал, что нельзя до освящения плодов яблоки есть? — из вежливости отозвался я.

Мария Егоровна покачала головой.

— Не… Чего мне говорить, если я сама это видела…

— Видели?!

— Ага… — вздохнула Мария Егоровна, поглаживая кулек с яблоками. — Пять лет назад у меня внучку Веру машиной сбило насмерть, тогда я и увидела это… Привиделось, будто пришла куда-то, а там дети сидят на скамейке, и моя внучка среди них! И дети все — как раз Яблочный Спас тогда праздновали! — яблоки едят, одна моя Верочка сидит без яблока.

— А что же ты, Верочка, яблока не кушаешь? — спрашиваю я у нее.

— А нет у меня яблока, — отвечает Верочка. — Ты, бабушка, все мои яблоки съела!

И так ведь сказала, будто я килограмм яблок из магазина принесла и ей ничего не оставила.

Заплакала я и очнулась у себя в комнате.

На столе ваза с яблоками стоит, а внучки, внучки моей нет…

Завершив рассказ, Мария Егоровна вытерла пальцами заслезившиеся глаза и снова вцепилась в свой пакет с яблоками, будто отнести его куда собиралась…

Акафист святителю Николаю

Никола Хлебный

Как войдешь в храм — справа, на стене, образ Николая Чудотворца. Лика почти не различить — буровато-коричневой темнотою запеклись краски! — но глаза, добрые и живые, смотрят прямо на тебя…

И меня сразу потянуло к этому образу. Что-то простое и надежное было в нем, и необходимое, как в куске хлеба.

— Так это и есть Никола хлебный… — пояснила мне монахиня.

— Никола хлебный? — удивился я. — Первый раз про такую икону слышу.

— И мы не слышали, пока ее не принесли… — сказала матушка и выдвинула вделанный в киот ящичек для свечей. — Смотрите…

В ящичке лежали узкие, казенные полоски бумаги…

Странное дело…

Мои родители долгие, бесконечно долгие годы жили с хлебными карточками, но в чердачном хламе нашего поселкового дома попадались порою неиспользованные билеты в кино, талоны на мануфактуру, даже вышедшие из употребления мелкие денежные купюры, но карточки на хлеб — никогда.

Сами карточки я увидел сейчас впервые, но почему-то сразу узнал их…

Одна карточка была выписана на имя Елизаветы Ефимовны Хмелевой, ей полагалось получать в ноябре 1941 года по 400 граммов хлеба. Вторая — на имя Марии Петровны Павловой, получавшей в ноябре 1941-го полную норму — 800 граммов.

Ноябрьскими карточками и Елизавете Ефимовне, и Марии Петровне довелось попользоваться всего несколько дней. 16 октября немецкие войска начали наступление в направлении Грузино — Будогоща и 8 ноября овладели Тихвином, пытаясь сомкнуть второе кольцо блокады вокруг Ленинграда.

— Не знаю… — покачала головою монахиня в ответ на мое предположение. — Женщины, которые образ этот церкви пожертвовали, немножко другую историю рассказывали.

— Какую же?

— Так они ведь и напутать могли. Сами-то только от взрослых и слышали…

— А вы расскажите все-таки, что они говорили…

— Да все так и было, как вы говорите. И немцы наступали… И еды в оккупации никакой не стало — ведь эти карточки немцы не стали отоваривать… В общем, поплакала Елизавета Ефимовна и — это ей и принадлежал образ! — засунула свою хлебную карточку в свечной ящик. Помолилась Николаю Чудотворцу и спать легла. А утром смотрит — под иконой на столике кусок хлеба… А тут как раз соседка зашла, Мария Петровна…

— Это ты, Маша, хлеба принесла? — спросила у нее Елизавета Ефимовна.

— Нет… — ответила та. — Сама третий день без хлеба сижу…

Рассказала ей Елизавета Ефимовна о чуде, и Мария Петровна упросила, чтобы она и ее хлебную карточку в свечной ящичек положила…

— Вот так и прожили женщины оккупацию… — завершая рассказ, проговорила монахиня. — Как уж получалось это — неведомо, а только выжили… Они рассказывали потом, что это Никола хлебный и кормил их. Недолго, правда, и были-то в оккупации… Месяц всего. Уже в декабре освободили наши войска Тихвин…

Монахиня перекрестилась, взяла полоски бумаги из моих рук и бережно вложила в свечной ящичек.

— Силою, данною ти свыше, слезу всяку отъял еси от лица лютестраждущих, Богоносне отче Николае… — тихонько запела она. — Алчущим бо явился еси кормитель…

— Радуйся, хлебе неснедаемый алчущих… — прошептал и я, осеняя себя крестным знамением перед этими светящимися из темно-коричневой хлебной теплоты глазами Святителя. — Радуйся, Николае, великий Чудотворче.

Несостоявшаяся встреча

«В Самаре на улице Чкалова стоит и поныне в глубине двора обычный деревянный домишко, ничем внешне не примечательный. Обычный дом, обычная улица, да и дворик — тихий, милый, в меру обшарпанный, каких еще, к счастью, сохранилось немало в нашем не до конца изуродованном новостройками городе. И даже не верится, что вот в этих стенах случилось «то самое» САМАРСКОЕ ЧУДО! Здесь в январе 1956 года разыгрались события, о которых заговорил весь город, слухи о котором разлетелись по всей России и долго не давали спать профессиональным агитаторам атеизма».

Это было в тот год, когда в Куйбышеве седели молодые милиционеры…

Можно было уехать в Москву еще вчера, но вчера у соседа по номеру был день рождения, и он уговорил Николая Костромина задержаться, обещал попозже вечером свозить — да будет, будет у нас транспорт! — на только что достроенную Куйбышевскую ГЭС, и Николай не смог отказаться. Отложил отъезд. Ну и, конечно, ни на какую ГЭС не поехали. Так и просидели весь вечер над бутылками. И хотя в общем-то весело провели вечер, но досада осталась. И сегодня, проснувшись с тяжелой головой, Николай соседа будить не стал. Оделся и потихоньку вышел из номера. Решил, благо весь день свободен до поезда, прогуляться на экскурсию.

Да и как иначе-то? Ведь в Москве обязательно спрашивать будут про плотину… Что же? Врать? Придумывать, что был… Нет… Надо сходить, самому посмотреть на это чудо…

Поскрипывал под ногами свежий снежок, прохожих было мало, еще меньше машин, и все эти кварталы с одноэтажными домиками казались Николаю странно похожими на подмосковный, уснувший зимою городок. Дома заслоняли реку, и только порою Волга обнаруживала себя студеным, пробивающим и сквозь полушубок холодком. И тогда Николай словно бы просыпался, вспоминал, что он не в Подмосковье сейчас, а далеко-далеко от дома, ускорял шаг, но вокруг стояли низенькие, заметенные почти по самые окна снегом дома, белый дым неподвижно стоял над трубами — и медленный полусон снова обволакивал сознание…

Когда Николай свернул на эту улочку, он даже остановился от неожиданности. Впереди густо чернела толпа.

«Хоронят, что ли, кого?» — растерянно подумал Николай и зачем-то взглянул на табличку, висевшую на угловом доме.

«Улица Валерия Чкалова» — было написано там.

Снова потянуло студеным холодком с Волги, и Николай поежился. Он никогда не был на этой улочке, но название почему-то было знакомо ему. Как-то машинально, чтобы только пересилить легкий, растекающийся изнутри холодок тревоги, направился он к толпе, над которой возвышались конные милиционеры в синих шинелях.

— Кого хоронят-то? — спросил он у тетки, стоящей с краю. Приподнявшись на цыпочки, попытался взглянуть поверх голов людей, но ничего, кроме конных милиционеров, не увидел.

А тетка не ответила, быстро перекрестилась и, как показалось Николаю, испуганно отошла в сторону. Николай удивленно проводил ее взглядом и хотел уже было пожать плечами, но тут глаза зацепились за табличку с номером дома — «80».