Неприкаянные - Тулепберген Каипбергенов

Ну, поклониться старшему можно, улыбнуться путнику — тоже. А вот вечное «ты» заменить новым «вы» нельзя. Язык-то привык «ты» с детства.

Неладное задумал бий, глупое. Ходили на двух ногах, теперь надо ходить на одной. Далеко ли ускачешь на одной ноге?

Старики утешали молодых:

— Один лишь день всего на одной ноге прыгать придется. Забудется День взаимного уважения, как забывается укус летнего комара.

Молодые смеялись:

— Пусть продлится День взаимного уважения. Плохо ли ходить в гости и слушать добрые слова хозяев.

Немолодые и нестарые хмурились:

— Велики наши долги, и самый большой долг хану хивинскому. Не потребует ли бий этот долг в День взаимного уважения?

Всякое думали и всякое говорили степняки. Вроде бы хороший праздник установил старший бий, а на душу он не ложится. Невесело что-то было от этих добрых пожеланий Айдоса.

Однако душа что птица. Ее из одной клетки в другую пересадить можно. Будет ли петь в другой клетке, неведомо. Жить, поди, будет. Перепел живет и в рукаве халата.

Трижды поднималось над степью осеннее солнце. В сентябре какие рассветы? Вымокнет все от росы, напьется земля досыта влаги холодной, а солнце только-только начинает избавляться от ночной дремы. Скот охрипнет, просясь из хлевов на волю, а света еще нет. Свет лишь зарождается на краю степи.

Таким поздним было и утро четвертого дня, Дня взаимного уважения. Поздним было пробуждение степняков. Не торопились люди встретить праздник, установленный Айдосом. Сами не торопились, и бий их не торопили. Биям-то вообще ни к чему были эти затеи правителя Айдос-калы. Возвеличивая себя, старший бий принижал остальных старейшин родов, а кому хочется равного себе видеть высоким, а тем более — босоногих, стоящих рядом с тобой. Ведь всякого степняка надо теперь называть на «вы» и приглашать в гости, стелить перед босоногим дорогой палас.

Поэтому поднимались с постели бии ворча, почесывая затылки и кляня Айдоса и его затею. А уж выглядывать из юрт вовсе не торопились.

В одном лишь ауле поднялись люди затемно, в ауле Айдоса. Затемно выгнали скот на пастбище, очистили сараи и загоны, подмели землю возле юрт и мазанок. Сами юрты прибрали еще с вечера. Айдос ходил по аулу, заставлял работать, готовиться к празднику. Нерадивых ругал, хлестал плетью. Праздник доброты устанавливался с помощью зла человеческого. Иначе не получалось.

С рассветом аульчане вышли из юрт и мазанок, стали кланяться друг другу, произносить слова, которых прежде не произносили:

— Сарымбет-aгa, здоровы ли вы, радостны ли, спокойны ли?

И сосед, Сарымбет-кривой, или Сарымбет-худой, или Сарымбет-глухой, отвечал:

— Спасибо, Айтмурат-ага! Сами здоровы ли, спокойны ли, радостны ли? Пусть бог пошлет вам благополучие, а семье вашей счастье.

Как песня звучало все это и как песня радовало душу.

Айдос в нарядном халате, том самом красном с золотым воротом, что подарил ему хивинский хан, ходил по аулу, тоже кланялся людям, справлялся о их здоровье, произносил добрые слова. Стариков он обнимал, хлопал легонько по спине в знак особого уважения. Называл их отцами, старшими братьями. Женщинам и детям дарил подарки: кому платок, кому монету, кому сладости. Следил за тем, чтобы платья были чистыми, руки вымытыми.

— Дорогие мои, — говорил он ласково, — жить нужно в мире, любя и уважая друг друга.

Многие забывали произносить в ответ благодарное «мой бий» или «дедушка-бий», и тогда Айдос мягко поправлял:

— Я ведь тоже ваш сосед, и обращаться ко мне нужно уважительно. Говорите «вы», как говорю вам я.

Девушки, что жили в юрте совета, едва поднялось солнце, запели песню, славящую родную степь. В нарядной одежде с ярко-красными жегде на головах они походили на весенние тюльпаны, хотя степь, которую они славили, была уже не весенняя, зеленый ковер свой она заменила желто- золотым.

Юноши глаз не сводили с красавиц: все сорок девушек были настоящими пери степи. А можно ли проехать или пройти мимо пери, не испытав волнения сердца, не поискав ее ответного взгляда? Найти-то его, правда, мало кому удавалось: делом были заняты сорок красавиц — очищали от коробочек хлопок, впервые уродившийся на земле каракалпаков. Но кое-кто из счастливчиков все же удостаивался ответного взгляда, лукавого, манящего. Тосковали по джигитам эти небесные создания.

Айдос поднялся на холм совета и отсюда стал наблюдать за тем, что творилось в ауле. Боялся он, как бы не нарушил кто порядка, установленного им в День взаимного уважения. Утро началось хорошо. Хорошим ли будет полдень? В полдень-то люди должны отдавать долги. А рассчитаться с ближним или дальним соседом — это не одарить его улыбкой.

Поднялось солнце — выше некуда. Время расстилать дастархан на земле, угощаться чем бог послал.

Степняки, что работали на возведении городской стены, вынули из торбочек своих лепешки, зачерпнули из котлов просяной похлебки, жидкой, но пахнувшей кунжутным маслом и луком, вкусно пахнувшей. Позвали к дастархану Айдоса, правителя будущего города, старейшину рода.

В иной день, будний день, не позвали бы, не посмели бы предложить старшему бию похлебку из проса и лука, а в праздник взаимного уважения посмели позвать. Сам бий приказал угощать друг друга тем, что бог послал.

Спустился Айдос с холма, поклонился степнякам и тем принял вроде приглашение. Но прежде чем сесть на циновку и зачерпнуть из котла просяной суп, спросил:

— Есть ли среди вас должники, обещал ли кто соседу ковш муки или ведро зерна?

— Нет, — ответили степняки. — Никому мы не задолжали, и нам никто не задолжал.

— Чиста, значит, совесть ваша, и можете вы спокойно отломить лепешку и положить в рот. А я не могу — долг у меня.

Удивились степняки. Какой может быть долг у старшего бия? Долг хивинскому хану? Так хивинскому хану все должны. Да и не долг это. Не брали ничего у Мухаммед Рахим-хана степняки. Платят они за то, что живут на земле, за то, что видят небо, дышат воздухом. Оказалось, однако, долг Айдоса иной. И не хану должен, а степняку простому. Объяснил Айдос-бий:

— Обещал я Доспану, сыну Жаксылыка, заплатить за верную службу его, а не заплатил еще.

Не знали степняки, обещал бий помощнику своему заплатить за службу или не обещал. Чем и когда заплатить, тоже не знали, но закивали головами, подтверждая сказанное Айдосом.

— В День взаимного уважения плачу долг, — объявил старший бий. — Отдаю Доспану малую юрту, в которой жили мы с братьями, будучи малыми.

Доспан, стоявший у стены городской и державший на поводу коней — своего и биева, в радостном изумлении раскрыл глаза.

— Слышишь, Доспан? — крикнули степняки.

— Слышу, — ответил стремянный. — Слышу и благодарю дедушку-бия. Пусть доброта его не иссякнет, силы умножатся. Тысячу лет великому бию каракалпаков!

Тысячу лет! — повторили степняки.

— Спасибо за добрые слова, сынок! — сказал Ай-дос. — Славить меня, однако, не за что. Я уплатил лишь долг, который обязан уплатить в этот день каждый.

Сказав это, Айдос обмакнул кусок лепешки в просяную похлебку и отправил в рот, аппетитно почмокивая. Сидевшие вокруг котла степняки должны были понять, что бий доволен их угощением и не отделяет себя от простых людей. Многое должны были понять у котла степняки, и главное, что добр и справедлив их бий. Если и гневается на аульчан, и наказывает их жестоко, то по необходимости лишь: виноваты перед старшим бием степняки, перед ханом виноваты, перед богом.

Поняли, не поняли аульчане, кто разберет? Да и надо ли разбирать? Увидели бия добрым и справедливым. Запомнят, расскажут близким и знакомым. Степь узнает. А степь велика. Из- за степи солнце всходит, за степь и заходит.

Мирно, с добрыми улыбками сидели вокруг котла степняки. Так бы мирно и закончили полуденную трапезу, да не суждено было. Из аула донеслись злые крики:

— Где справедливость? Где взаимное уважение?

Не должны были звучать в этот день громкие голоса, а тем паче злые.

Вскочил Айдос с циновки, на которой сидел, прыгнул в седло и помчался в аул. Доспан — следом.

У юрты аульного богатея Сарыбая стояла толпа степняков. Они-то громко и зло выкрикивали:

— Где справедливость? Где взаимное уважение?

Айдос осадил коня у юрты.

— Что случилось, почтенные?

Появление бия несколько охладило гневный пыл аульчан. Не ждалиши бия. Сами намеревались добиться справедливости. Однако раз прискакал старший бий, пусть поможет аульчанам. День-то взаимного уважения он установил.

— Бай не хочет платить долг! — объявил один из бойких на язык аульчан.

— А должен?

— Должен. Мы работали на него, а плату не получили.

Рукоятью плети Айдос постучал по каркасу юрты.

— Эй, Сарыбай, выйдите к людям! — попросил он вежливо хозяина. Обратился к нему на «вы», хотя наглый Сарыбай этого не заслуживал. Жадным псом был Сарыбай, а не человеком.