Торговка - Дарья Истомина

Рагозина даже голову в коленки сунула со страху. Только чтобы та ее не разглядела.

— Бригадирша. Менеджер по приему, — сказала она. — Ее даже охрана боится! Хотя мужики ее не волнуют… Она и ко мне липла… Теперь не будет, правда? Ничего больше не будет, да?

— Поживешь пока у меня. Как партизанка в тылу врага. Или Штирлиц под носом у Броневого. А там посмотрим!

Дома у нее началась истерика. И я ее с трудом уложила спать.

Не было у бабы хлопот, да купила порося…

Что мне дальше делать с Катериной — я понятия не имела.

Но она имела. И попросилась обратно на ярмарку. Делать единственное, что она умеет. Кроме того, конечно, что каждая бывшая девица и без обучения умеет.

Клавдия приняла ее в штыки, но я ей втихую наплела, что у моей школьной подружки жуткая любовная драма. Он ее обманул. А она, дура, переживает.

— Только смотри, никаких подробностей не выспрашивай! — предупредила я.

Клавдия прониклась сочувствием, и я как-то слышала, как она толкует Катьке:

— Эти сволочи — все такие! Ты ему все отдаешь, а он одно знает: пыхтеть… А потом глядь — и пыхтеть некому! Ищи его, гада, свищи…

Рагозина вежливо слушала и думала про что-то свое. Она вообще замкнулась на какие-то замочки и могла молчать весь день. Если не заговаривать с нею. Но трудовой процесс Катька с Клавдией вдвоем держали на высоком уровне, мне стало посвободнее, и я начала потихонечку рыскать на «гансике» по Подмосковью, устанавливая новые связи.

Я всегда брала с собой Гришку. Он совершенно балдел от этих поездок, потому что я выпускала его гонять по полям в абсолютном безлюдье, и он катался по снегу и носился, как рысак, в полнейшем и недостижимом на столичных улицах собачьем счастье…

Я еще не совсем понимала, почему меня словно выталкивает какая-то сила из пределов Москвы, но первые мыслишки о совершенно Новом Деле пришли ко мне именно в этих странствиях по подмосковным зимним трассам. Каким-то образом это дело должно было быть непременно связано с дорогой, колесами и, конечно же, с Никитой (чтоб он провалился!). Если я не могу быть рядом с ним по жизни, то хотя бы в работе.

Я была занята своим и совершенно не думала про Катю Рагозину. Но произошла одна история, и я вдруг забеспокоилась о ней.

Я возвращалась из Кимр, уже темнело, я врубила дальний свет, и, когда проезжала какую-то деревеньку, с обочины выступила крохотная фигурка, отчаянно махавшая руками. Обычно я никого не подсаживаю, но эта девчонка так умоляюще прыгала и что-то вопила просительно, что я тормознула. Шубейка из котика на ней уже вымокла от мокрого снега, с сапог натекало, и я бросила ей тряпку:

— Вытри сапоги, подруга…

Она послушно подчинилась и потом сказала, что ей нужно доехать до любой станции метро, а до центра она доберется сама. Обычно проституток я определяла с первого взгляда, но эта была еще совсем ребенок, лет четырнадцати, с хорошей деревенской мордахой и румянцем на все тугие щеки, вежливо-молчаливая. Когда я спросила, по какой нужде она чешет в Москву, она ответила серьезно:

— За учебниками.

— Если умеешь, помолчи, — попросила я. — Не бубни под руку… Дорога видишь какая!

Она кивнула и сидела молча, жуя резинку.

От нее пахло дровяным дымком, талым снегом и молоком, и я подумала, что, наверное, ей приходится ходить за коровой.

Москва начала просматриваться в темени мерцающим световым куполом, зависшим над еще невидимым вавилонским скопищем строений. Девчонка засуетилась. Открыла большую сумку, вынула косметичку — дешевенькую, из розовой пластмассы — и приступила к боевой раскраске. Я почти оторопело следила за тем, как симпатичное детское личико преображается под ее неожиданно умелыми движениями. Пухловатый ротик стал сочным и мокро-красным от помады, щеки и лоб она запудрила до мучнистой белизны, приклеила ресницы, прошлась тенями под скулами и на висках, прыснула на волосы каким-то душно-сладким спреем и вдруг подмигнула сама себе нагловато и заученно.

— За учебниками, значит? — вздохнула я, не сдержавшись. — И чему ж в них там учат, в твоих учебниках?

— Чего лыбишься-то, тетя? — оскалилась она, как зверек. — Ты вон вся в фирму упакована, на иномарке гоняешь… Да еще с собакой такой! А я тоже человек! Чем морали читать, лучше телефончики дай… Есть же у тебя знакомые неустроенные мужчины? Озабоченные, понимаешь? Которые уличных снимать боятся… Я чистая, анализы сдаю! И все умею. А я тебе — процент!

Я остановилась.

— Вытряхивайся.

— Ты че? До Москвы вон еще скоко!

— Ну?

— А, — ухмыльнулась она. — Ты из таких, которые права качают? Лекции читают? Или боишься, что не заплачу? Ну ладно-ладно, держи заначенные! Я не без понятия…

Она вынула из сумки полсотни.

— Гриша, нас не поняли, — сказала я. Пес рыкнул.

— Во чумовая! — изумленно воскликнула девица. Но без особой обиды.

Она выкинула на обочину сумку и выпрыгнула сама. И тут же распахнула шубку, выставила ножку под свет фар. За нами машины уже шли сплошным потоком, но медленно: на въезде в город, наверное, как всегда, шла проверка постороннего транспорта и подозрительных персон. Ее сразу посадили в какую-то «десятку» с наворотами. Я не трогалась. Закурила, морщась, будто хины хлебнула.

Ну вот я вышибла эту девчонку… А чего добилась? Может, ее уже трахают прямо на ходу в этой «десятке»? Она же все умеет…

Мне всегда было жалко этих уличных тружениц, особенно в непогоду. Когда я гнала домой «гансика» по Садовому поздним вечером или за полночь, они стояли терпеливо, как столбики, или расхаживали, словно часовые на посту, и казались мне голодными и немытыми, какими-то потерянными, как домашние собаки, которые, поскуливая, мечутся по улицам в поисках забывшего о них хозяина. Я пыталась оправдать их тем, что каждой из них надо есть и одевать себя, и еще тем, что они, наверное, ничего больше делать не умеют. То, что могут и не хотеть, мне как-то не приходило в голову. В конце концов, каждый выбирает свою судьбу и строит себя сам. Тут никто не поможет. За исключением малозначительных деталей, лично я от всех них отличаюсь весьма немногим. А могло случиться так, что мне бы пришлось вливаться в их дружные ряды? Я задумалась всерьез в тот вечер в машине и решила, что такого не произошло бы никогда. Конечно, была история с Терлецким, и Илья заплатил мне. Но я же не предлагала ему себя сама!

Похоже, что меня держит и держало на плаву мое дело. Если бы не было лавки, нашла бы что-нибудь еще. На худой конец, лестницы в подъездах мыть или в больнице горшки выносить — тоже работа.

А что сделала Катька Рагозина? Если отбросить всю сопливую шелуху? Высокомерно издевалась над тем, что я торгую селедкой, а сама спокойненько продала себя. Ну не спокойненько, допустим, — с муками и отчаянием. И брала за свое отчаяние деньги.