Впечатления моей жизни - Мария Тенишева

Далеко не все относились к моему делу с таким же чувством, как я. С первых же шагов мне пришлось столкнуться с самыми разнообразными тормозящими обстоятельствами, недобросовестностью, ленью, равнодушием и даже явным недоброжелательством к тому делу, на которое я смотрела с такими надеждами.

Самое трудное было найти дельного, честного, преданного своему делу управляющего школой, а затем и учителей, от которых если не все, то почти все зависело для успеха школы. Очень трудно подыскать такой состав учителей, которые были бы единодушны в общем деле, не ссорились, не враждовали. Не малую роль в отношениях учителей между собой играли их жены.

Я отнеслась с такой преданностью к школе, с таким рвением, вкладывала в это дело столько души, что мне казалось — и другие иначе не могут к ней относиться. Я заранее предполагала в каждом учителе любовь и призвание к делу и приписывала им те качества, которые мне хотелось в них видеть. Словом, я относилась к ним с полным доверием, и мне достаточно было, что человек избрал учительскую карьеру, чтобы быть уверенной в его полной искренности и преданности одной идее со мной.

Завьялов был человек лет тридцати, ленивый, грубоватый и некультурный. Но грубость его не мешала завоевать ему симпатии учеников, и в сердцах детей он имел огромный перевес над Панковым, заведующим школой. Завьялов умел как-то обходиться с учениками, он был популярен. Это обстоятельство породило с первых же пор несогласия между ним и Панковым, соревнование, в особенности же еще и потому, что Завьялов был по образованию выше Панкова и, несомненно, по праву мог бы играть большую роль в школе.

Начались претензии, ссоры, интриги, и каждый по очереди приходил ко мне жаловаться на другого. Положение это обостряла жена Завьялова, крупная интриганка, лет на пятнадцать старше мужа, женщина без образования, на которой он как-то под хмельком и женился. Хмелек этот был главным недостатком Завьялова, и для школы это было очень дурным примером. Ученики нередко видели его выпившим. Завьялова усердно укрывала недостаток мужа, и мне это открылось не сразу. Однажды, гуляя, я встретила его. Он возвращался из города в тележке, на козлах сидел один из его учеников. Я остановила его, чтобы о чем-то спросить, и сама убедилась в том, что он, как говорится, лыка не вязал. Мне пришлось с ним по этому поводу иметь объяснение, он извинился, обещал исправиться и не пить.

Отношения учителей между собой были не лучше. Они постоянно враждовали, не проходило дня, чтобы не вспыхивала какая-нибудь история. В особенности жены обостряли их дурные отношения. Многие из них, горожанки, не приученные ни к труду, ни к хозяйству, ни к тихой семейной жизни, скучали в деревне, не умели заинтересоваться делом мужа, поддержать его и парализовали своей неопытностью все его усилия. Они капризничали, искали развлечений и если знакомились между собой, то сейчас же ссорились, создавая удушливую атмосферу претензий и сплетен. Кончалось всегда тем, что под давлением жен учителя начинали хлопотать о переводе в город, перемене службы, переходили в министерство и т.п. Бывали случаи, когда вновь поступивший преподаватель немедленно же начинал хлопотать себе место в акциз или в другое учреждение, чтобы хоть на чердаке, но жить в городе и пользоваться городскими привилегиями, как то: мелочной лавочкой, гостиным двором и всем, чего мещанской душе не хватает. Немало труда приложила я, ухаживая за этими барынями, улаживая недоразумения, примиряя враждующие стороны, но натыкалась на таких тупиц, что руки опускались.

Меня еще больше удивляло то, что, несмотря на все мои заискивания — признаюсь в этом со стыдом, — несмотря на всю мою ласку, учителя смотрели на меня как-то враждебно, дичились, чуждались. Я всегда видела в них какую-то принужденность, насупленные лица, недоверчивое отношение. Но я тогда не объясняла себе этого и надеялась со временем завоевать их уважение.

Я ничего не жалела, чтобы скрасить жизнь учителям, в богатую же учительскую библиотеку я выписывала на сто рублей в год всевозможных журналов, специальных и беллетристических. Мне присылали постоянно новые книги, очень для них полезные, которыми они могли бы заинтересоваться. Но к моему большому удивлению, все эти кипы журналов, за исключением немногих литературных отделов, оставались неразрезанными, накопляясь на столах за целые годы. В специальные же издания никто и не заглядывал.

Но и кроме книг во Фленове было чем заинтересоваться. У каждого учителя был свой маленький садик, огород, свое хозяйство, к которому надо было только приложить немного труда, чтобы иметь и фрукты, и цветы, и овощи. Была превосходная пасека и пчеловодный музей с наглядным павильоном, где можно было бы изучить пчеловодство. Наконец, Фленово вовсе не было таким глухим местом: в трех верстах от станции железной дороги, по которой до Смоленска было всего полчаса езды, рядом с Талашкиным, где был телефон и постоянные сношения с городом по шоссе, с ежедневной доставкой почты.

В школе было введено обучение игре на балалайке, образовался прекрасный оркестр. Некоторые учителя принимали участие и охотно играли по праздникам. В талашкинском театре устраивались спектакли с участием учителей и учеников. Так ли приходится иногда жить учителям, в глухой местности, далеко от железной дороги, без общества, без малейших развлечений?

Вместо того чтобы найти сочувствие у заведующих школой к моим начинаниям, я, наоборот, часто встречала явное противодействие, нежелание мне помочь. Так, например, когда я ввела в школе уроки на балалайке и уроки рукоделия, Завьяловы отнеслись к этому несочувственно. Трудно было насадить в деревенской школе, среди крестьянских детей, первые задатки художественного вкуса, приучить к вышиванию девочек, приохотить к урокам музыки мальчиков, но, однако, это все очень привилось впоследствии. Вначале же дело шло туго. Завьяловы и их единомышленники не скрывали, что считают часы, потраченные на изучение народной песни и музыки или рукоделие, потерянными, узоры и рисунки для шитья - нелепыми, и все это - вообще пустым занятием. Критическое отношение не могло не передаваться детям, и они сперва неохотно посещали эти уроки, но когда мне пришлось впоследствии расстаться с Завьяловыми, то дети примкнули к этим занятиям гораздо успешнее, доказав таким образом, что их первоначальное нерасположение было внушено им со стороны.

Чтобы поставить игру на балалайке на твердую ногу, я пригласила постоянным преподавателем Василия Александровича Лидина, бывшего сотрудника кружка Андреева, опытного, любящего свое дело человека. Он поставил дело очень хорошо, разделив школу на два отделения: был оркестр из опытных и хорошо играющих учеников и класс начинающих, которые подготовлялись к вступлению в оркестр.