Разговоры с Пикассо - Брассай

ПИКАССО. Этот шкаф принадлежал Матиссу, но поскольку я каждый раз, попадая к нему, им восхищался, родственники после его смерти подарили шкаф мне… Матисс заказывал шкаф для себя, хотел, чтобы он был высоким и чтобы в нем было сорок ящиков – складывать туда рисунки… Прекрасные пропорции, не правда ли? Когда я смотрю на него, то думаю о Матиссе; они очень подходили друг другу.

БРАССАЙ. А этот великолепный тотем с Новых Гебридских островов?

ПИКАССО. Тоже подарок Матисса…

Неподалеку от тотема сверкает и переливается всеми своими блестками и позументами костюм тореро.

ПИКАССО. Это грустная история… Светящийся костюм, который вы видите, принадлежал матадору Чикуэло П. Он мне его и прислал… Сам он умер трагической смертью. Если бы его убил бык! Так нет, он погиб в дурацкой авиационной катастрофе… Сегодня матадоры постоянно переезжают с места на место, они все время куда-то спешат. И гораздо больше их погибает в авиационных и автокатастрофах, чем от рогов быка… Его уже не было в живых, когда я получил этот костюм… Как последний знак дружбы…

Я спрашиваю, ходит ли он, как прежде, на бой быков…

ПИКАССО. Да, ведь это моя страсть… Но у меня не всегда есть возможность… Тогда я присутствую на арене лишь мысленно, слышу звуки пасодобля, вижу толпу зрителей, выход cuadrilla, первого быка, который атакует пикадоров… Однажды невозможность поехать на корриду меня так расстроила, что я принялся воображать себе все ее этапы… И это меня так увлекло, что вот уже несколько месяцев каждый вечер я делаю на эту тему несколько рисунков китайскими чернилами…

Мы обсуждаем его большую выставку в галерее Тейт, организованную Роланом Пенроузом. Я спрашиваю, собирается ли он сам поехать в Лондон…

ПИКАССО. Зачем мне тратить время на то, чтобы посмотреть на собственную живопись? У меня хорошая память, и я прекрасно помню все свои картины… Но я дал организаторам на время много своих полотен и уже поимел из-за этого множество неприятностей… Там выставляется только живопись и кое-что из последних произведений… Будет, кстати, и большой занавес для балета «Балаганчик». Эти выставки мне мало что дают… Мои старые картины меня больше не интересуют… Гораздо больше любопытства у меня вызывают те, что еще не написаны…

Среди новых скульптур есть бронзовые, которые раньше были керамическими – Пикассо мне объясняет, что он отдал в отливку те из терракотовых изваяний, которые для этого годились; здесь же и его главное произведение – «Коза», сделанная из ивовой корзины, пальмовых ветвей, консервных банок и кувшинов из обожженной глины. При виде их я не могу удержаться, чтобы не сказать ему:

– Никто и никогда не сможет издать действительно полного каталога ваших произведений… Не успеет появиться новая книга о вашем творчестве, как оказывается, что она уже недостаточно полна… Целых четыре года мы полагали, что сумели собрать все ваши скульптуры… Но нет. С тех пор мне попалось уже несколько совершенно новых, которых не было в нашей книге… А совсем недавно я видел в продаже занятную деревянную скульптуру – вашу, она была похожа на негритянского идола… Репродукций с нее я не встречал нигде. Я знаю только три ваши скульптуры кубистского периода: двух «Обнаженных женщин» и «Мужчину с квадратной головой». И я не знал, что существовал еще и этот ребенок…

ПИКАССО. Я и сам о нем забыл… Вы знаете, что это было на самом деле? История такая. Маленькая дочь моей домработницы очень хотела куклу… Я жил тогда на Монмартре и был беден как церковная мышь… И тогда вместо куклы я сделал ей эту «кубистскую» фигурку… Не помню, понравилась ли она девочке… Мне также неизвестно, через сколько рук прошла эта деревянная статуэтка до того, как попасть на аукцион в «Отель Дрюо»…

БРАССАЙ. Канвейлер хотел бы выпустить новое издание с вашими скульптурами – итоговое, если можно так выразиться… Печатать будет какой-то издатель из Штутгарта… Он просил меня сфотографировать ваши скульптуры, сделанные после 1947-го…

ПИКАССО. Это можно сделать когда хотите. И ломать их тоже… Я шучу, разумеется, но все фотографы – чудовища, а самый ужасный из них – Ман Рэй. Сколько же он попортил моих произведений!.. Даже тех, которые испортить невозможно…

Разговор переходит на серию серебряных подносов.

ПИКАССО. Автор этих вещей – Франсуа Гюго… Брат Жана Гюго, великолепный мастер… Я сделал для него несколько рисунков… Все предметы – из серебра. Производит впечатление, правда? И при всем том получается не намного дороже, чем бронза… Он собирается сделать для меня несколько золотых украшений…

Снова появляются три собаки. Та, что я принял за бассета, на самом деле оказалась таксой. Ее зовут Лумп. Боксер Ян – слепой. Пикассо рассказывает, что его слепота ничуть не мешает ему ориентироваться в пространстве и появляться на зов… Черно-белый пес – великолепный далматинец. «Вы можете видеть его на многих моих картинах», – говорит Пикассо.

На сундуке, на серебряном блюде – наполовину съеденный пирог, изгрызенный изнутри, как размытый морем утес…

ПИКАССО. Это итальянский хлеб с изюмом. Он называется panettone. Мы съели половину, если мне не изменяет память, года два назад… А потом я о нем забыл… Для мышей настоящее лакомство, да? Они начали его подъедать, прогрызли внутри настоящие лабиринты. И я оставил хлеб для них… Теперь он совсем высох и стал твердым как камень. Но я его не выбрасываю. Сейчас он так же прекрасен, как скалы в Ле-Бо… Вы не находите?

На «Калифорнию» спускается ночь. Долгие часы беседуем мы с Пикассо, и он кажется неутомимым: говорит, расспрашивает, показывает все, что нам интересно, водит по закоулкам своего лабиринта. Я принес с собой пачку рукописей. Несколько месяцев назад, разбирая бумаги, я нашел коробку с надписью «Разговоры с Пикассо». Перечитал и принес показать ему. Узнав, что это наши с ним беседы, он не удивился. В свое время он читал, и ему понравилась моя «История Марии» и разговоры, собранные в бистро во время оккупации.

ПИКАССО. Вы и правда записывали все это? Очень интересно! Давайте сядем и вы прочтете несколько страниц…

Я читаю фрагменты о некоторых моих «визитах» к нему, выбирая куски наугад. Двадцать страниц, тридцать… Он просит почитать еще… Внимательный, задумчивый, улыбающийся, он слушает, иногда прерывая меня, чтобы что-то уточнить или дополнить историю какой-то деталью… К примеру, когда я читаю о моем приходе к нему с танцовщицей Мариной де Берг, он останавливает меня.

ПИКАССО. Вообще-то я так и не рассказал ей, как закрепляют трико. А это делается с помощью монетки! В свое время Ольга использовала в этих целях дырявую монету в одно су… Ее заворачивают в ткань, и трико держится… Каждое ремесло имеет свои маленькие секреты, которые не выдумаешь… Это я и хотел рассказать танцовщице… А кстати, что с нею сталось? Эта Марина была такая веселая, такая проказница…

БРАССАЙ. Она бросила балет и постриглась в монахини…

Я вынужден прервать чтение… В семь часов Генри Миллер ждет нас во Дворце фестивалей. Мы поднимаемся. Пикассо кладет руку на пачку рукописных листов и говорит мне:

– Это так же верно, так же подлинно, как и ваши граффити… Ваши записи необходимо издать…

Уходя, я думаю о трех или четырех рисунках гуашью, посвященных бою быков, которых никто и никогда не увидит. Никакой коллекционер и никакой музей не сможет их купить, потому что 18 мая 1960 года, вместо того чтобы рисовать их, Пикассо посвятил целый вечер нам, своим друзьям…

Постскриптум

Четверг 22 сентября 1960

Ко мне пришла г-жа Жорж Дютюи – Маргарита Матисс. Я не видел ее много лет. Она не изменилась, но небольшая сиреневая шляпка без полей не может скрыть ее седины.

МАРГАРИТА ДЮТЮИ. Я взвалила на себя сложную задачу: составляю каталог полотен Матисса. И мне нужны ваши фотографии… В них могут содержаться важные сведения о той или иной картине… Все документы отца в моем распоряжении, и тем не менее дело очень непростое… Столько фальшивок…

БРАССАЙ. Фальшивок?

МАРГАРИТА ДЮТЮИ. Это что-то ужасное! С июня мне попалось уже несколько штук… Дьявольская ловкость фальсификаторов превосходит все пределы. Они берут разные элементы из разных его полотен и делают из них новую картину. Отличить от подлинников крайне трудно…

БРАССАЙ. А эксперты по Матиссу?

МАРГАРИТА ДЮТЮИ. Несколько человек из тех, кто следил за его творчеством от картины к картине, уже ушли из жизни. В том числе и Бернхайм. Я сама часто жила вдали от отца… И рядом была только три последних года его жизни.