Брачный контракт - Натали Май

— Не надо больше ничего говорить, мама. Тебе необходим отдых. — Айрин успокаивающе погладила мать по руке.

— У меня к тебе просьба, Айрин. Не говори Николь, что она не дочь Дэна, и ему самому тоже. Я не хочу, чтобы они страдали.

— Хорошо, мама. Не скажу, — пообещала она.

«Самое удивительное в этой истории, — подумала Айрин, — то, что мама и Фрэнк Грэхем разыграли весь спектакль, заставив других поверить, что у отца и Синтии роман. Но им даже в голову не пришло, что те двое действительно полюбили друг друга». Что ж, теперь у них нет причин считать себя виновными в чем-либо, и, возможно, они перестанут скрывать свои чувства, как делали это долгие годы. По крайней мере они могут быть счастливы так, как этого заслуживают.

Для Айрин эта история полностью завершилась. Она обрела покой, но потеряла надежду на счастье.

Дональд любит отца и не поверит истории, которую поведала Бэрил, и, уж конечно, не поверит в случайность его смерти. Для него Бэрил — коварная интриганка и убийца. Что бы ни говорила ее мать, он сочтет это грязными инсинуациями, направленными на одно — оправдать себя и свалить вину на того, кто мертв и потому беззащитен против любой самой чудовищной клеветы.

Позже, когда она сможет себе это позволить, она выплачет переполняющие ее слезы до конца, чтобы навсегда освободиться от пустых сожалений и вспоминать об их единственной ночи с Дональдом легко и радостно. Она знала, что сможет это сделать.

Айрин обнаружила в себе огромную внутреннюю силу, о которой и не подозревала раньше. Она знала, что теперь никогда не покинет мать. Айрин поняла, что спасти Бэрил от самой себя способна только она. Ни Джинни, ни Николь, ни врачи — никто не в состоянии понять Бэрил до конца и помочь ей выбраться из тупика, поверить в себя.

— Мама, скажи мне честно… почему ты решила признаться именно мне? — Айрин решила выяснить мучивший ее вопрос.

— Все-таки я немного знаю тебя, Айрин. Не очень хорошо, но достаточно, чтобы понять, что в тебе найдутся силы, чтобы перенести удар и великодушие, чтобы понять и, возможно, простить меня. И, может быть, во мне сработал животный инстинкт самосохранения, и я повисла на тебе, чтобы выжить. Теперь ты от меня не отделаешься. Когда я боюсь, я вцепляюсь в кого-нибудь мертвой хваткой.

— Не надо больше бояться, мама. Теперь все будет в порядке, — пообещала Айрин.

— Ради этих слов стоило все начинать. — Бэрил закрыла глаза и откинулась на подушки. Силы ее были на исходе. Начав дремать, она пробормотала сквозь надвигающийся сон: — Я люблю тебя, моя малышка.

Покидая эту комнату, Айрин еще не могла разобраться в своих чувствах. Смертельная усталость не оставляла в ней места ни мыслям, ни чувствам, ни эмоциям.

— Айрин! — услышала она голос Джинни. — Бэрил не спрашивала…

— О чем?

— Понимаешь… старая тетрадка… какие-то письма подруги… Года два назад Бэрил было плохо, вроде того, что сегодня ночью. Я прибежала, а она сунула мне в руки какие-то бумаги и повторяет, как в бреду, что это письма подруги и их надо получше спрятать. Я потом пошла зачем-то на чердак и спрятала там тетрадь. Вскоре хватилась, а ее там нет. Думала, Бэрил нашла и забрала опять. Сегодня вдруг она ни с того ни с сего стала спрашивать об этих письмах, а я не знаю, что и сказать. Я ведь была уверена, что она у Бэрил.

«Вот и ответ на последний вопрос, как дневник мамы оказался на чердаке, теперь все ясно».

— Не волнуйся, Джинни. Тетрадь нашлась.

Айрин пошла в свою комнату и вынула дневник Бэрил из стола. Она сделала то, о чем просила ее мать, — зажгла свечу и смотрела, как исчезают в ее пламени строчка за строчкой, листок за листком. Та же участь постигла и письмо Бэрил к Уиллогби. Теперь Бэрил может спать спокойно. Прошлое кануло в Лету.

Теперь она должна решить, что ей делать дальше? Первым делом Айрин села за письмо к Дональду. Он имеет право знать все.

Она подробно изложила случившееся, не упустив ни одной детали. В конце своего послания Айрин попрощалась с ним навсегда, выразив надежду, что он не будет вспоминать о ней с горечью.

Она запечатала конверт не без тайной мысли, от которой трудно было бы удержаться, что таким образом предоставляет и Дональду право выбора. Айрин хотела дать понять Дональду, что готова на все, даже на разлуку, лишь бы сохранить в памяти как драгоценный подарок ту чудесную ночь в нью-йоркской гостинице, не позволяя времени, боли и злости уничтожить ее. Она зафиксирует в памяти каждый миллиметр той комнаты, уголок прохладной простыни, ощущение шелковистых волос Дональда в пальцах своих рук, его нежный, почти детский профиль, запах блаженной усталости, разлитый в воздухе, прикосновения, подобные невидимым следам, которые оставляет на стене солнечный зайчик. Она сохранит свое сокровище в самом сокровенном уголке подсознания, извлекая реликвию в минуты отчаяния.

Айрин хотела опустить конверт в почтовый ящик, но передумала. Дональд наверняка скоро примчится сюда, требуя объяснений. Лучше, если письмо будет ждать его здесь.

Она передала конверт Джинни, приняв от нее заверения, что с Бэрил все будет в порядке и во время ее недолгого отсутствия не возникнет никаких осложнений.

Айрин заказала билет на ближайший рейс в Нью-Йорк. Уже светало, ночь была на исходе.

Ей не хотелось сейчас думать о том, что произойдет за два дня ее отсутствия. Завтра или даже сегодня днем Дональд прочтет ее письмо. Пока ее нет, он все обдумает и примет решение.

Николь сидела на берегу, равнодушно глядя на набегающие волны. Когда Боб видел ее в таком состоянии, а за последние дни это случалось очень часто, ему хотелось схватить земной шар и встряхнуть хорошенько, чтобы разом выветрилось все, что способно вызвать у Николь подобное выражение лица.

— Зачем ты привез меня сюда? — устало спросила она.

— Ты уже спрашивала.

— Думаешь, сидя здесь, я забуду о том, что моя мать наркоманка и сумасшедшая, отец не известен, сестра стала чужой, а отчим никогда не любил меня?.. Теперь хоть ясно, почему ему не было до меня никакого дела, чувствовал, наверное, чужую кровь. — Она была на грани истерики.

— Подслушивать иногда небезопасно. — Боб обнял ее, такую застывшую и напряженную. — А что если ты не так поняла…

— Я не глухая, — отрезала она, — я слышала каждое слово матери. Мой настоящий отец был каким-то авантюристом, о котором и говорить не стоит.

— И не надо. Этот биологический факт уже невозможно изменить. Какой смысл изводить себя?

— Тебе этого не понять, Боб. Я даже не знаю, кто я.

— Никки, перестань. Ты сама не понимаешь, что говоришь.