Генерал Алексеев - Василий Цветков

«Пожалуйста, — обеспокоенно писала она супругу, — не позволяй славному Алексееву вступать в союз с Гучковым, как то было при старой Ставке. Родзянко и Гучков действуют сейчас заодно, и они хотят обойти Алексеева, утверждая, будто никто не умеет работать, кроме них. Его дело заниматься исключительно войной». «Я прочла копии с двух писем Гучкова к Алексееву, — продолжала Императрица, — и велела буквально скопировать одно из них для тебя, чтобы ты мог убедиться, какая это скотина! Теперь мне понятно, почему А. (Алексеев. — В.Ц.) настроен против всех министров — каждым своим письмом (по-видимому их было много) он будоражит бедного Ал. (Алексеева. — В.Ц.), а затем в письмах его факты часто намеренно извращаются. Все министры чувствуют антагонизм с его стороны к Ставке, и теперь им стала ясна причина этого. Когда ты получишь это письмо, то ты должен серьезно поговорить с Ал., так как эта скотина подрывает в глазах А. все правительство — это настоящая низость… Надо изолировать Ал. от Гучкова, от этого скверного, коварного влияния». В другом письме — та же тревога: «Посылаю тебе копию с одного из писем Гучкова к Алексееву — прочти его, пожалуйста, и тогда ты поймешь, отчего бедный генерал выходит из себя; Гучков извращает истину, подстрекаемый к тому Поливановым, с которым он неразлучен. Сделай старику строгое предупреждение по поводу этой переписки, это делается с целью нервировать его». «Видно, как этот паук Гучков и Поливанов опутывают Ал. паутиной, — хочется открыть ему глаза и освободить его. Ты мог бы его спасти, — очень надеюсь на то, что ты говорил по поводу писем».

Государь не стал устраивать следствий по поводу сообщений супруги, ограничившись частной беседой со своим начальником штаба. Как отмечал Николай II в письме к Александре Федоровне, «Алексеев никогда не упоминал при мне о Гучкове. Я только знаю, что он ненавидит Родзянко и насмехается над его уверенностью в том, что он все знает лучше других. Что его давно приводит в отчаяние, так это огромное число писем, которые он получает от офицеров, их семей, солдат и т.д., а также и анонимных, и во всех его просят обратить мое внимание на тяжелое положение городов и сел по случаю дороговизны продовольствия и товаров!»{36}.

Но даже если допустить, что Алексеев знал что-либо о планах «переворота», которые действительно разрабатывались Гучковым во взаимодействии с генерал-майором А.М. Крымовым и князем Д.Л. Вяземским (остановка царского поезда гвардейскими кавалеристами, принуждение к отречению Государя или принудительное пострижение Императрицы в монастырь и т.д.), то вряд ли он придавал им настолько серьезное значение, чтобы не считать их очередными эмоциональными рефлексиями парламентской оппозиции, стремящейся к власти. Ведь конкретного, четкого, детализированного сценария переворота так и не было разработано, а только такой конкретный план и мог бы считаться подготовленным государственным преступлением. Слухи и сплетни, поиски «истинных причин на деле столь простых явлений» были, но здесь уместно привести мнение одного из современников генерала о тех, которые «всегда склонны искать сокровенный смысл во всем, что происходит с сильными мира сего, не отходя… от своей привычки дурного тона».

При попытках обосновать «глубину» вовлеченности Алексеева в «заговор военных» нередко цитируются отрывки из воспоминаний Лемке, которые, казалось бы, достаточно полно отражают эту тему. Однако это не так. Лемке, например, отмечал доброжелательность в отношении Алексеева к генералу Крымову: «Был сегодня генерал-майор Александр Михайлович Крымов, командир Уссурийской казачьей бригады. Человек большого роста и грузной комплекции; говорят, очень умный, дельный и ловкий. Алексеев относится к нему очень тепло и долго с ним беседовал у себя в кабинете».

Первые прямые указания о «заговоре», о «перевороте» встречаются у Лемке в записях февраля—марта 1916 г. В частности, вполне понятную, с точки зрения проблем снабжения фронта, телеграмму Гучкова Алексееву («Крайне необходимо переговорить с вами, сделать вам доклад о всех сторонах деятельности центр, воен.-пром. комитета и получить важные для комитета ваши указания. Рассчитывал, что болезнь позволит мне в ближайшее время приехать к вам, но легкие осложнения в ходе болезни мешают мне приехать скоро. Разрешите моему заместителю члену Государственной думы Александру Ивановичу Коновалову, который отлично ведет дело, приехать к вам в ближайшие дни для ознакомления вас с положением дел и получения ваших указаний») и ответ Михаила Васильевича на нее («Буду очень рад, лучше, если возможно, на этой неделе, после четверга или в начале следующей») Лемке склонен трактовать как подтверждение некоей конспирации: «По некоторым обмолвкам Пустовойтенко, мне начинает казаться, что между Гучковым, Коноваловым, Крымовым и Алексеевым зреет какая-то конспирация, какой-то заговор, которому не чужд и Михаил Саввич (Пустовойтенко. — В. Ц.), а также еще кое-кто… Если так, то при такой разношерстной компании кроме беды для России ждать решительно нечего».

Алексеев, как считал Лемке, «хороший полководец фронта, но не начальник штаба всей армии. Впрочем, может быть, это все потому, что над ним сидит такой набитый дурак (Николай II. — В.Ц.), который не допускает ничьих сомнений в даре своего безошибочного прогноза терзаемой им страны. Да, положение Алексеева не из легких, и очень трудно установить, в каких действиях, как принятых им совершенно свободно, он повинен, в каких, как в навязанных, — нет. Все переплетается очень сложно, узел затягивается крепче и крепче, и на что он надеется, трудно уяснить. Разве, на переворот, запах которого делается временами почти слышным. Не могу только выяснить игры и игроков». Имеется, наконец, весьма пространное рассуждение Лемке по поводу потенциального заговора, в записи от 1 апреля 1916 г.: «Меня ужасно занимает вопрос о зреющем здесь заговоре. Я не могу, однако, отдать себе ясный отчет в двух отношениях: в персональном и в возможности осуществления заговора так, чтобы из него вышел толк для страны, а не только для отдельной группы борющихся. Сказать точно, кто именно, — конечно, нельзя, не будучи посвященным в эту тайну даже каким-нибудь намеком. Я все время так веду разговор с Пустовойтенко, чтобы заставить его проговориться, если он хоть что-нибудь знает. Но ни разу не слышал от него ни одного звука, кроме уже многократного указания на возможную роль Алексеева в качестве диктатора… И это все… И связи на местах, в армии тоже мне не ясны. Я чутьем почти готов назвать нескольких лиц, но именно только чутьем, без каких бы то ни было данных. Участвует ли Борисов? Думаю, что нет, потому что Алексеев с некоторого времени не вполне ему доверяет, но дипломатически не рвет прежних отношений совсем (о том, как отношения Борисова и Алексеева менялись под влиянием супруги Михаила Васильевича, отмечалось выше. — В.Ц.).