Иное царство - Пол Керни

— Как мы можем извергнуть его?

— Узнаешь, Нездешний, когда это будет по-настоящему нужно. Но помни, воспользоваться им можно только один раз.

От кромки света донесся глубокий бас Двармо:

— Тебе… оказана честь. Наши редко делятся этим даром с другими.

— Ради чего? — спросил Майкл у Меркади.

— Потому что я люблю твою даму, — они с Котт обменялись взглядом, а Майкл смотрел на них с недоумением.

— И еще, думается мне, ты предпринял нечто важное. Нечто предопределенное. По-моему, сюда тебя привел не просто каприз, и, по-моему, причину ты не знаешь. За этим кроется что-то большее.

Вирогонь тихонько пел в костях Майкла, чуть щекотал его.

— Ты знаешь дорогу к замку Всадника?

Меркади кивнул.

— Мы все ее знаем. И Котт тоже. Он — точно тень на краешке зрения, всегда там.

Майкл посмотрел на нее.

— Так ты знаешь? Ты знаешь, что он существует, что он реален?

Она промолчала. Ее губы были сжаты в узкую гневную полоску.

— Далеко до него? — спросил Майкл у Меркади.

— На расстоянии дурного сна. В этом краю расстояния обманчивы, а прямые линии — одна насмешка. Будете идти, пока не найдете… Все, кто является сюда, рано или поздно, находят его, если Всадник этого захочет. Может, до него только лига, а может, тысячи и тысячи. Ты найдешь замок, когда он этого захочет. Когда решит, что ты готов.

— Готов к чему?

— Готов отдать ему свою душу.

Утром Меркади с Двармо исчезли, хотя на земле возле костра было нарисовано ухмыляющееся лицо. Майкл прислушался. Долину заполнял густой туман, колыхавшийся, точно океан. Над ним возвышались вершины деревьев — косматые великаны, бредущие к берегу. В лесу стояла тишина, и бледное солнце только-только раскинуло первые лучи над восточным горизонтом, и пары в воздухе заиграли маленькими радугами.

Котт лежала по другую сторону погасшего костра и смотрела на него. Ночью он мерз без ее тепла в его объятиях, но она не приближалась к нему с той минуты, как в нее был вцелован вирогонь. Чудится ли ему или правда что-то новое появилось в ней, что-то связанное с народом Меркади, а не с человечеством? Неужели глаза у нее стали уже, а уши длиннее и заостреннее?

Но едва она встала, откинув меха, как он выругал себя за дурацкие фантазии. Перед ним была та гибкая прелестная девушка, какой он ее знал, и в нем проснулась страсть.

— Котт?

— Что? — спросила она, продолжая укладывать вещи в сумку.

Он прикоснулся к ее плечу, и она замерла, не поднимая на него глаз.

— Нет, Майкл.

— Но почему? Мы целую вечность…

— Я не буду любить тебя, пока ты продаешь душу ради другой женщины.

Она плакала. По ее щекам струились слезы, хотя лицо хранило неумолимую твердость.

— Она же моя родственница! Черт побери, Котт, я думал, мы с этим разобрались. Я думал, ты перестала тревожиться из-за этого. Ведь ты — та, кого я люблю.

— Тогда найди мне мою душу, Майкл.

— Что?

— Если я подмененная, моя душа тоже в замке Всадника. Отправился бы ты на ее поиски?

Он не сумел ей ответить. Его охватила растерянность. Она была непредсказуема, как дождь. Черт его побери, если он знает, что сказать, чтобы умиротворить ее.

Он отвернулся.

— Займусь завтраком, — проворчал он, ошарашенный обидой. Все в здешних местах было не тем, чем казалось. Он уже жалел, что не послушался Рингбона и не ушел с ним на север.

Если Рингбон еще жив. Возможно, и он и его племя уже превратились в груду трупов.

Ему на затылок легла рука Котт, и он сразу обернулся, чтобы встретить ее поцелуй. Они жадно прижались друг к другу, и он тут же задрал ее тунику.

— Прости, — сказал он, уже взяв ее, и она повторила «прости». И так они просили прощения друг у друга во внезапном порыве страсти, превратив это в подобие молитвы, и вскоре уже мнилось, что они испрашивают прощения не только за прошлое, но и за все грядущее. Они винили себя в том, что все сложится в будущем так, как сложится.

16

Вечер выдался тихий. Он стоял за стойкой и наливал кружки. То есть наливал бы, если бы кто-нибудь потребовал пива. Зал был почти пуст. Двое-трое завсегдатаев пялились на дно кружек, а в углу старики метали дротики, медленно шаркая к мишени и обратно.

Снаружи долгий день сменялся ясным голубым вечером, и уличное движение казалось совсем спокойным в сравнении с ревом и грохотом часа пик, который он ненавидел. Иногда слышалось рычание проезжающего мимо красного автобуса.

Он оперся о стойку и закурил сигарету, что хозяйка строжайше запрещала.

Клэр. Вот в чем загвоздка.

Не слишком умно спутываться с девушкой на десять лет моложе тебя, верящей в истинную любовь, благородство и все такое прочее.

Но очень приятно.

Ему нравилась ее элегантность, городская подтянутость. В ней не было ни на йоту ничего сельского. Город был для нее всем.

В окне бара на миг возникло лицо. Оно ухмыльнулось до ушей, глаза превратились в щелочки, полные зеленого света, уши заострялись, как листья.

Меркади?

Он проковылял через зал, с треском распахнул дверь и уставился свирепо на вечернюю улицу в свете фонарей.

Ничего и никого.

Сердце у него колотилось, рвалось из груди. Он прижал кулак к ней, стараясь отдышаться, а все вокруг подпрыгивало и танцевало, а фонари рассыпали блестки звезд.

Он, пошатываясь, вернулся за стойку под недоуменными взглядами посетителей.

Грудь ему сжимал железный обруч, затягиваясь все туже, все невыносимее, перекрывая доступ воздуха в легкие. Он качнулся к ряду бутылок, звякнул рюмкой о коньячную, плеснул. И огненная жидкость обожгла ему рот, согрела глотку.

Двое посетителей у стойки спрашивали, не помочь ли ему. Он отмахнулся от них и подумал: «Черт! Я же старею. Я умираю тут».

В окне мелькнул Меркади? Он уже не был так уверен. Столько прошло времени, что одно дьявольское лицо мало чем отличалось от других. И его губы растянулись в жуткой мертвой усмешке. Обруч распался, легкие заработали. Мир вокруг перестал шататься, и у него хватило сил засмеяться тревоге стариков. Остаток коньяка окончательно его исцелил, а один из пенсионеров заплатил еще за одну рюмку для него. Щедрый жест! Он благодарно поднял рюмку.

Что с ним происходит? В любой тени ему мерещатся чудовища. Город, когда темнело, чем-то напоминал Дикий Лес. Слежка. Нет, это не игра воображения. Когда он в сумерках шел с Клэр, то чувствовал, что за ними идут. Мягкие шаги по тротуару. И, конечно, ничего нельзя увидеть.

А как-то ночью его разбудил стук копыт по мостовой под окном его квартиры. Стук, а не лязганье подков. Копыта без подков, ведь в Ином Месте лошадей не подковывали.

Он отпросился с работы пораньше. Посетители подтвердили его ссылку на нездоровье. Хозяйка посмотрела на его лицо и кивнула, ничего не сказав, чем очень, его удивила. И только направившись к двери, он заметил свое отражение в зеркале за стойкой — последнее время он предпочитал не смотреть на себя. Лицо в тяжелых складках, как обычно, светлые волосы отодвинулись ото лба еще больше, но только лицо это было белее снега, а глаза вылезали из орбит. Его губы искривились от страха и отвращения к себе. Он вышел на улицу.