Александр Первый и тайна Федора Козьмича - К. Кудряшов

Болезнь усиливалась с каждым днем, глухота становилась приметна, силы падали. Недолгое облегчение, наступавшее по временам, сменялось новыми приступами лихорадки. Встревоженная императрица прислала к Виллие для консультации своего лейб-медика Стофрегена. 9 ноября, с разрешения императора, князь Волконский написал императрице Марии Федоровне о состоянии его здоровья, а через день (11-го) о том же было послано извещение Константину Павловичу. 10-го и 11-го ноября с Александром были обмороки. К вечеру 12-го ноября, по словам Волконского, жар у больного несколько спал. А Виллие жалуется на нежелание императора принимать лекарства: «Это жестоко! Нет человеческой власти, которая могла бы сделать этого человека благоразумным. Я несчастный». 14-го ноября государь встал в 7 часов утра, умылся без посторонней помощи и побрился, затем лег снова в постель, но находился в сильно возбужденном состоянии; по замечанию Виллие, ему тогда трудно было связать правильно какую либо мысль. «Друг мой, какое дело, какое ужасное дело», — сказал государь, обратясь к Виллие. Такое душевное настроение продолжалось около минуты. «При этом», пишет Виллие в истории болезни императора, «взгляд его был страшный, и мне показалось, что наступает бред». Вечером с государем сделался внезапно обморок, причем камердинер не успел его поддержать, и государь упал на пол. Это произвело большую тревогу во дворце. До сих пор Александр старался перебороть болезнь, не переставал заниматься делами и хотя не выходил из кабинета, но всегда был в сюртуке и проводил свободное время с императрицей. Но с этого дня он более уже не мог вставать с постели. «Стало ясным», пишет Тарасов, «что болезнь приняла опасное направление». Сам Виллие определяет в этот день состояние государя словами: «все очень нехорошо». Когда он предложил больному лекарство, то получил отказ по обыкновению. «Уходите прочь», сказал Александр. Виллие заплакал. Видя это, император произнес: «Подойдите, мой милый друг. Я надеюсь, что вы не сердитесь на меня за это. У меня свои причины».

Чтобы облегчить сильный жар у больного, хотели поставить ему пиявки, но государь и «слышать о сем не хотел» и требовал «с гневом», чтобы «оставили его в покое, ибо нервы его и без того расстроены, которые бы должны стараться успокоить, а не умножать раздражение их пустыми лекарствами». Тогда, «видя его упрямство», Волконский при Елизавете Алексеевне признал единственным средством — предложить императору причащение в надежде, что духовнику после совершения таинства удастся уговорить Александра принимать лекарство. Елизавета Алексеевна согласилась принять на себя эту миссию. Войдя в кабинет больного государыня несколько смущенною, но усиливаясь в его присутствии казаться спокойной, она обратилась к нему с советом прибегнуть к лекарству, «которое всем приносит пользу» — причаститься.

— Кто вам сказал, что я в таком положении, что уже необходимо для меня это лекарство? — спросил император.

— Ваш лейб-медик Виллие.

Тотчас Виллие был позван. Император действительно спросил его:

— Вы думаете, что болезнь моя уже так зашла далеко? Виллие, до крайности смущенный таким вопросом, решился прямо объявить императору, что не может скрывать того, что он находится в опасном положении. Государь с совершенно спокойным духом сказал императрице:

— Благодарю вас, друг мой. Прикажите — я готов.

Вскоре после этого у больного выступил сильнейший пот, и он впал в забытье. Дежуривший около него Тарасов заметил, что император, просыпаясь по временам, читал молитвы и псалмы Давида, не открывая глаз. Такое состояние продолжалось почти до 6 часов утра, когда император, открыв глаза и увидев Тарасова, спросил: — «здесь ли священник?». Тарасов тотчас сообщил об этом, и немедленно был введен протоиерей Федотов. Приподнявшись, Александр принял благословение от священника и поцеловал ему руку, причем сказал: — «вы со мной поступайте, как с христианином, забудьте мое величество». Императрица и свита вышли из комнаты, оставив больного наедине со священником. По окончании исповеди снова вошли в комнату императрица, с ней Волконский, Дибич, Виллие, Стофреген, Тарасов и камердинеры. Причастив Александра, духовник просил не отвергать помощь медиков, причем стал с крестом в руках на колени. Александр уступил. После совершения таинства он казался ободренным. «Никогда я не испытывал большего удовлетворения и очень благодарен вам», — сказал он императрице, а обратившись к врачам, заявил: «теперь, господа, ваше дело; употребите ваши средства, какие находите, для меня нужными».

Ему поставили за уши и к затылку до 30 пиявок; крови было вытянуто «довольно», но все было поздно, состояние больного продолжало ухудшаться. Только 17-го ноября утром ему стало как будто легче. День был ясный, и солнечные лучи осветили кабинет больного. «Какая прекрасная погода», — произнес Александр. С новым ухудшением, по наблюдению Тарасова, погасла всякая надежда на благоприятный исход болезни. Ночь Александр провел в беспамятстве. Небольшое улучшение утром и днем 18-го ноября вызвало было луч слабой надежды. Но к вечеру государь «пришел в совершенную опасность» и ничего уже не говорил. Когда больной начал «очевидно» слабеть, стал «глотать медленно и несвободно», доложили императрице. Она пришла и села подле умирающего на стул, постоянно поддерживая его правую руку. По временам она плакала. «Все свитские и придворные стояли в опочивальне во всю ночь и ожидали конца этой сцены, который приближался ежеминутно».

В пасмурное и мрачное утро 19 ноября, в 11 часов 50 минут, Александр I скончался. Елизавета Алексеевна закрыла усопшему глаза, подвязала подбородок платком и сквозь слезы произнесла: — «прости, мой друг». Затем, помолившись перед распятием и низко поклонившись умершему, она удалилась в свои комнаты. В этот день она написала свое известное письмо императрице Марии Федоровне: «Дорогая матушка! Наш ангел на небе, а я на земле; о, если бы я, несчастнейшее существо из всех тех, кто его оплакивает, могла скоро соединиться с ним. Боже мой! Это почти свыше сил человеческих, но раз Он это послал, нужно иметь силы перенести. Я не понимаю самое себя. Я не знаю, не сплю ли я; я ничего не могу сообразить, ни понять моего существования. Вот его волосы, дорогая матушка. Увы! Зачем ему пришлось так страдать. Но теперь его лицо хранит только выражение удовлетворенности и благосклонности, ему свойственной. Кажется, что он одобряет все то, что происходит вокруг него. Ах, дорогая матушка, как мы все несчастны! Пока он останется здесь — и я останусь, а когда он отправится, отправлюсь и я, если это найдут возможным. Я последую за ним, пока буду в состоянии следовать. Я еще не знаю, что будет со мною дальше; дорогая матушка, сохраните ваше доброе отношение ко мне».