Книга Полетов - Кейт Миллер

Адеви надзирала над всем происходящим из стоящего чуть поодаль зеленого шатра, где средь бела дня наслаждалась с очередным избранником на засаленном диване с торчащими в валике двумя кинжалами, и ее крики разносились по всему лесу. После таких схваток она появлялась обнаженная, с волосами, похожими на старую метлу, и приседала над углями пописать, так что пар шипел у нее между ляжками, а Пико не знал, куда девать глаза.

На второй день в разбойничьем стане Пико, возвращавшийся с полной тарелкой от костра, был сбит с ног одним из разбойников, а когда попытался подняться, то вновь оказался на земле. Он взглянул в перекошенную злобой бородатую рожу.

- Что, красавчик, ноги не держат? - Бандит поднял его за волосы и ухватил промеж ног. - Давай, красавчик, ты же теперь разбойник, покажи-ка свой норов.

Пико ударил обидчика по лицу, ненамеренно угодив основанием ладони в кривую переносицу. Крякнув, разбойник выпустил его, Пико упал на землю и заплакал. Сквозь слезы он успел заметить занесенный над ним подкованный железом сапог, но удар так и не попал в цель. Закрывая голову, Пико услышал судорожный вздох, хрип и следом шум упавшего тела. Убрав руки, он увидел дергающегося на земле разбойника и подумал было, что у того случился приступ, но потом заметил рукоять ножа, торчащую в горле, точно внезапно открывшаяся опухоль. Разбойник не отводил глаз от лица Пико, и в них застыл такой ужас, которого поэту прежде видеть не доводилось, потом все смыла белая пелена, а на губах выступила кровь. Адеви подошла вытащить свой нож, который вытерла о штаны мертвеца. Затем оглядела остальных бандитов, кое-кто из которых даже оторвался от еды, чтобы посмотреть представление.

- Библиотекаря больше не трогать, - сказала она.

- Адеви, так он же сам напрашивается, - заюлил один. - Для такой жизни у него кишка тонка, лучше попрактикуемся на нем в метании ножей.

- Ты готов отправиться с ним дальше на восток? - поинтересовалась атаманша.

В ответ все разбойники с ворчанием уткнулись в свои тарелки.

Разбойный промысел стар так же, как и все то, что способствует его процветанию. Пико вручили кинжал в кожаных ножнах с эбеновой рукоятью, который он учился метать в толстый ствол, радуясь виду вертящейся стальной звезды и плотному звуку вонзившегося в древесину лезвия, правда не столь частому. Его заставляли карабкаться на высокие деревья, поначалу как получится, позже с мешками, полными камней, так что ладони покрывались волдырями и постепенно загрубели, точно кора, за которую цеплялись. Он учился открывать замки, орудуя кусочком проволоки до тех пор, пока механизм не щелкнет и язычок не отойдет назад. И понемногу осваивал воровское арго.

Перед закатом он тренировался с Адеви в фехтовании на ножах, разучивая финты и встречные выпады, когда рубить, когда колоть, стараясь, чтобы ноги не дрожали, а корпус был отведен назад, вне досягаемости выпадов противника. Так прекрасна была она, мелькающая в зыбких тенях, что иногда ему представлялось, будто они танцуют, а лязг ножей - всего лишь часть заучиваемого ритуала, и тогда он преуспевал в отражении атак. Но стоило вспомнить об истинном назначении полоски стали, как он оступался, и нетерпеливая Адеви накидывалась на него, колошматя почем зря, и прижимала острие кинжала к ямке между ключицами.

Вечерами он садился в круг у костра, прихлопывал в такт мелодиям, и танцовщицы собирались вокруг. Они заплели ему волосы, прокололи уши и даже уломали сделать татуировку на правой руке, хотя он отказался от предложенного изображения скорпиона и с помощью зеркала и кисточки для ресниц сам нанес на кожу набросок цветка ириса.

Девушки научили его пить виски и крутить сигареты, так что постепенно он свыкся с легкостью, которую дает никотин, и с жаром алкоголя, и с удовольствием дожидаялся ночей у костра, когда мысли уплывали по воздуху вместе с синим дымом.

- Отчего ты грустишь? - спрашивали девушки, и он рассказывал об овале губ Сиси, о трепете ее перьев в небесных потоках, о ее смехе, что слетал к нему как обещание дождя. Девушки вздыхали. Он спрашивал, как им случилось оказаться в этом буйном лесном углу, и выслушивал истории о похотливом отце или мстительной мачехе, о нежданной беременности или скуке среди убогих городских мужчин. Пока он слушал, девушки гладили его худые руки и ласкали бледные щеки, но все ласки он оставлял без ответа, так что разбойникам не было повода ревновать, а днем, когда лагерь затихал, а девушки расходились для любовных утех, он удалялся на какую-нибудь поляну. Хотя он мог, как все, спать в палатке, поэт, если не было дождя, брал одеяло и дремал в тени деревьев, никогда, впрочем, не удаляясь от лагеря, ибо стоило отойти от кострища дальше чем на бросок камня, как часовой хмыкал и поднимал голову, прекращая точить свой нож.

***

Как-то безлунной ночью Адеви провела его тайной тропой назад к городу у моря, и он с усмешкой подумал, что мог бы избавить себя от трехдневных мучений, попади на эту тропинку с самого начала. Они подошли к городу сверху, на рассвете, когда гудят колокола, а крылатые жители взлетают со своих башен, и Пико с замиранием сердца вновь увидел плеск крыльев над морем. Увидел он и свою маленькую библиотеку на склоне горы, но стремления вернуться туда не ощутил. Она больше не была его домом.

Весь день они спали на опушке леса, когда же следующей ночью спустились в город, Пико показалось, что с его ухода минуло не меньше года, и он брел по булыжной мостовой, будто во сне. Странно, думал он, что приходится возвращаться туда, где началось мое путешествие, чтобы его продолжить. Хотя в конечном счете не так уж странно, ведь так часто бывает со стихами.

Сопровождаемые лишь писком летучих мышей и лунным светом, Адеви и ее спутник взбирались на стены и проползали над лабиринтами переулков в поисках домов, где спрятаны сокровища. На крыше Пико почувствовал себя пушинкой, приставшей к коньку, и с такой высоты ему захотелось пропеть, прокричать совам, кружащим над улицами, громко продекламировать свои стихи. С подоконника на оконную раму, а оттуда на фронтон перепрыгивали воры, легко перебегая по черепице, видя, как их тени, искаженные узлами с добром, проступают в свете звезд на стенах, словно призраки одиноких горгулий, изливающих обиду на мир в диких прыжках по крышам.

Адеви приказывала тщедушному поэту пролезть через узкое слуховое окно; он на цыпочках проходил между вздохов спящих, через воздух, полный странных сонных речей, чтобы отомкнуть дверь своей повелительнице. Адеви доставала из мешка свечу, и с этим лепестком огня они принимались искать золото. Переворачивали инкрустированные шкатулки, смотрели под сложенной одеждой, прощупывали выдвижные кирпичи в надежде на светлый отблеск металла, что так волнует кровь. Они сгребали драгоценности в мешки, приглушая звяканье сложенной в несколько раз тканью, и бродили по комнатам, прихватывая что подвернется: нефрит, статуэтки слоновой кости, серебряные ложки, шелк. В детской кроватке ребенок крепко прижимал к себе куклу с фарфоровым личиком, Адеви извлекла ее из крошечных пальчиков и бросила Пико. Ребенок вздохнул и заворочался на своей простынке. Пико же размышлял, каково родиться в таком доме, где мать кладет тебе куклу на грудь и кидается баюкать и целовать, стоит ветру чуть прошуметь за окном Ребенок погладил воздух, и, когда Адеви вышла, поэт осторожно подсунул куклу обратно.