Вечный огонь - Георгий Холостяков

После партийной конференции стали особенно частыми встречи со старыми балтийцами. Приходили в экипаж и Зосимов, и Аверичкин, и другие ветераны. Их беседы расширяли наши представления о флоте и перспективах его восстановления, помогали лучше понять, что потребуется от нас завтра.

Из экипажа посылали в школы корабельных специалистов. Моего земляка по Речице Алексея Гузовского направили в кронштадтскую электроминную школу, а Якова Липова - в школу подводного плавания. Мне хотелось попасть в машинную школу - любовь к машинам, двигателям началась для меня еще с отцовского паровоза. Однако определили меня в артиллерийскую.

Артшкола Балтфлота находилась тогда в Петрограде, на Васильевском острове. Специальность, которую я должен был получить, называлась красиво - командор. Но краснофлотцы из соседней школы писарей и содержателей дразнили нас глухарями (у артиллеристов обычно слабеет слух). Прозвище казалось обидным. А главное - не лежала душа к артиллерийскому делу. Учился добросовестно, однако без увлечения.

И вдруг стало известно: в Екатерингофских казармах открывается подготовительная школа для военных моряков, желающих поступить в командные училища, нечто вроде флотского рабфака. Прием производился на все шесть семестров. Те, кого примут на последний, шестой, могли попасть в училища осенью того же года.

Чтобы попасть на последний семестр, требовалось сдать экзамены примерно за шесть классов бывшей гимназии. Мой багаж был гораздо скромнее. В Барановичах я окончил церковноприходскую школу, после которой провел один год в так называемом высшем начальном училище. Потом учился лишь урывками. Но учеба всегда давалась мне легко, память была отличной, и я решил не отказываться от попытки попасть в подготовилку, и именно на шестой семестр. Туда же нацелились два моих новых приятеля по артшколе - Герман Галкин и Алексей Гвай, оба москвичи. У них с образованием дело обстояло лучше, и друзья обещали мне помочь.

Стали готовиться к экзаменам вместе. Дня не хватало - в артшколе свои занятия, наряды, караулы, и мы забирались ночью на чердак. Отгоняя крыс, штудировали математику. Родственники прислали Галкину из Москвы несколько фунтов рису. Чтобы заморить голод, мы разжевывали сухие зернышки. Галкин уверял, что от риса люди умнеют.

Экзамены по основным предметам я с грехом пополам сдал на тройки. Когда дошла очередь до химии, пришлось признаться, что никогда ее не учил. Химию мне простили. Гвай и Галкин тоже были приняты, и мы перебрались в Екатерингофские казармы.

Семестр в подготовительной школе был очень напряженным. Думается, он дал нам максимум того, что можно дать за такой срок. Над книгами просиживали все вечера, все воскресенья, почти никто не записывался на увольнение. Совсем незаметно пролетело лето.

А оно было знаменательным для балтийцев: впервые после гражданской войны часть кораблей вышла в море. Мы завидовали плавающим товарищам. Утешала только надежда прийти на корабли командирами.

Наш семестр стал первым выпуском флотского рабфака. Осенью 1922 года перед нами открылась счастливая возможность поступить - уже без всяких экзаменов - в любое из военно-морских училищ, готовящих комсостав.

Алексей Гвай выбрал инженерное. У меня же появилась мечта сделаться исследователем морей и потянуло в гидрографическое училище, в которое были только что преобразованы прежние Отдельные классы гидрографов. Туда же пошел Герман Галкин.

Училище было небольшое: на всех трех курсах - несколько десятков человек. Числились они не курсантами, а слушателями.

В этом маленьком учебном заведении каким-то образом сохранился некий особый мирок, довольно странно выглядевший на исходе пятого года Советской власти. Военморы, пришедшие на первый курс из подготовительной школы - таких набралось пятеро, - почувствовали себя, что называется, не в своей тарелке.

Преподаватели начинали лекции обращением: Господа!.. Так же величали своих сокурсников, и отнюдь не в шутку, некоторые слушатели. В столовой, где нас ошеломили накрахмаленные салфетки и невиданный блеск сервировки (сам обед был более чем скромным), мы услышали Пожалуйста, господа! и от молоденькой официантки...

Герман Галкин, сын старого революционера и бунтарь по натуре, не выдержал.

- Братцы, куда мы попали? - заорал он, взывая к нашим комсомольским чувствам. И, не владея собою, рванул со стола белоснежную скатерть со всем, что на ней стояло...

Такие методы борьбы с чуждыми нравами не могли, конечно, привести ни к чему хорошему. Германа отправили на гауптвахту. Между тем мы замечали вокруг себя все больше непонятного.

Как вылепилось, в училище, особенно на старших курсах, было много сыновей видных царских офицеров и крупных чиновников. Эта публика любила говорить, что не интересуется политикой, изъяснялась между собой по-французски, а к нам относилась в лучшем случае снисходительно.

Мы, разумеется, не стеснялись напоминать барчукам, что они живут уже не при старом режиме. Взаимная неприязнь нарастала. А инцидент в столовой оборачивался уже так, что над Галкиным нависла угроза отчисления. Тем временем меня выбрали секретарем впервые созданной в училище организации РКСМ. Комсомольцы решили, что я должен поговорить о создавшейся обстановке в Управлении военно-морских учебных заведений. Дело было не только в том, чтобы заступиться за товарища. Той осенью комсомол принял на своем V съезде шефство над Красным флотом, и мы считали, что за все происходящее у нас несем особою ответственность.

Меня принял и внимательно выслушал начальник управления А. В. Баранов. Не знаю, сообщил ли я ему нечто новое или он и без меня был об этом осведомлен. Во всяком случае, Баранов согласился, что Гидрографическое училище засорено социально-чуждыми элементами.

Вскоре специальная комиссия проверила состав слушателей, и барчуков поубавилось. А через год изрядно прибыло нашего комсомольского полку - пришли из подготовилки ребята, поступившие туда одновременно с нами, но на младшие семестры.

Постепенно менялось и отношение к слушателям из комсомольского набора со стороны тех преподавателей, которые сперва не хотели верить, что мы способны осилить учебную программу. Вы все равно этого не поймете, - отвечал, бывало, математик на просьбу объяснить что-то еще раз. А потом, принимая зачеты, откровенно удивлялся тому, что слушатели, оказывается, все-таки поняли...

По многим предметам не хватало учебников, и преподаватели сами составляли краткие пособия, а учебный отдел размножал их. Однажды мы получили конспект по курсу топографии. Во введении говорилось, что курс переработан и упрощен применительно к новому составу слушателей... Пришлось доказывать, что в скидках на пролетарское происхождение никто из нас не нуждается!