Яванская роза - Жозеф Кессель

– „Яванская роза"!

– Калоша!

– Клоака!

– Это разбой!

– Подлость!

Мы могли продолжать долго. Ван Бек и капитан Маурициус невозмутимо слушали нас. Их явное дружелюбие лишь разжигало нашу ярость: наши голоса становились все пронзительнее, ругательства все грубее. Словом, думаю, выглядели мы смешно, но в это время рев сирены прервал нас.

– Если вы недовольны, вы еще можете сойти, – медленно произнес Ван Бек. – Так ведь, Маурициус?

– Разумеется, – подтвердил капитан. – У них по меньшей мере пять минут до третьего свистка.

Я положил руку на плечо Боба. Мы были согласны.

– Хорошо! – сказал Боб. – Возместите плату за проезд, и мы высаживаемся.

Короткий мрачный смех всколыхнул огромную грудь Ван Бека.

– Вы слышали, Маурициус? – спросил колосс. – Они хотят деньги.

Вместо ответа капитан сплюнул за релинг.

Боб имел передо мной явное преимущество: чувство бесполезности. Отважный до безрассудства, он умел там, где всякое усилие было абсурдно, взять себя в руки и ждать, если случай предоставлял лишь один шанс из ста. Я не обладал подобным хладнокровием. Когда меня жег гнев, я становился слепым животным.

Наглость негодяев „Яванской розы" привела меня в дрожь, которую я с наслаждением ощущал, как это всегда со мной случалось, когда здравый смысл уступал инстинкту.

Волна, захлестнувшая меня, была мне хорошо знакома: я испытывал потребность нанести удар, и решительно.

Так как я понимал, что мои мускулы ничего не стоили для этих двоих, один из которых был глыбой мяса, я вспомнил о своем револьвере. Или, вернее, о нем вспомнила моя рука. Она нашла его в правом кармане кителя, прежде чем я подумал об этом. Рефлекс был таким быстрым, что Боб, я знал, не сумеет ни остановить мою руку, ни даже отвести в сторону рукоятку револьвера. Я уже наслаждался дикой радостью…

Насколько же я был изумлен, когда почувствовал, что кто-то обхватил меня сзади за пояс и держал так крепко, что моя рука оказалась прижатой к бедру!

Я рывком развернулся – объятия разжались. Я оказался перед юнгой-малайцем. Он ничего не говорил, только на его худом, возбужденном лице сверкали глаза, полные мольбы.

Последний вой сирены прозвучал в сырой ночи. Я почувствовал себя опустошенным и разбитым.

– Похоже, вы все-таки сможете совершить неплохое путешествие, если откажетесь от некоторых своих затеек, – произнес бесцветный, неприятный моему уху голос.

Сказав это, Ван Бек ушел вместе с капитаном. Они поднялись на мостик.

– Зачем ты помешал мне? – спросил я у юнги вяло, без определенного интереса.

Он робко ответил на pidgin[1]:

– Тебе досталось бы от них больше, чем им от тебя.

– А тебе что до этого?

– Ты был ко мне добр.

Мальчик оглянулся по сторонам и, никого не увидев, вынул из своих лохмотьев несколько американских, русских и японских монет. Я вспомнил, что вычистил свои карманы, дав ему эти смехотворные чаевые: это было все мое состояние.

Судно завибрировало. Огни порта сдвинулись с места.

Мы отплыли.

В который раз…

В очередной раз очертания земли, едва нам знакомой, растворились на горизонте. В который раз нашим прибежищем было судно, окруженное морем. Но каким морем! Липким, темным и до такой степени туманным, что не был виден след за кормой. Что касается судна, уже известно, чего оно стоило.

Когда стало невозможно различить неясные очертания берега, растаявшего в ночи, мною овладела настоящая тоска. Что делать в эти три нескончаемых дня?

Духовной жизни в это время у меня никакой не было. Читать, так сказать, я отвык, просматривая лишь газеты. Я существовал только благодаря встряскам, которыми какой-нибудь случай возбуждал мои чувства. Драки, карты, попойки, наслаждения – смена лиц и тел – и сам я, растворившийся в этой безудержной игре – такой представлял я себе судьбу настоящего мужчины. Вот в чем был смысл его существования. Ничто не приводило меня в такой ужас, как тоска.

Между тем я сидел на вонючей посудине без всякой надежды на проблеск, развлечение. В довершение ко всем бедам я оттолкнул этих двух людей, которые командовали судном и могли бы сократить часы рассказами о своих приключениях, отринул их без малейшего шанса на обратный ход. И чем я этого добился? Неудавшейся угрозой, бравадой, охлажденной ребенком!

Мостик „Яванской розы" был очень плохо освещен. Мне повезло: Боб не мог увидеть, как кровь бросилась мне в лицо и оно запылало. И сию же минуту я ощутил потребность разорвать окутавшую нас тишину, она становилась все отвратительней из-за однообразного скрежета судна и мерного шума от форштевня, рассекавшего текучую бездну.

– Странное судно! Странные люди! – произнес я самым непринужденным тоном, какой только сумел изобразить.

Боб не отвечал, и я продолжал:

– И странный юнга! Несомненно, он рос среди драк. Ты же видел, он догадался, что я хотел сделать?

– Я видел только, что ты вел себя как болван! – ответил Боб.

Я это знал. Но мне не понравилось, что он так сказал.

– Послушай, Боб, – начал я, – если ты считаешь себя настолько умнее…

Он сухо оборвал меня:

– Я ничего не считаю. Я не хочу прибыть в Шанхай в кандалах и вшах. Вот и все. Как только мы там окажемся и нам потребуется задать кое-кому трепку, мы это сделаем. И, поверь, я не буду последним при этом.

Он зажег сигарету. Я отчетливо увидел рисунок его губ, крепко сжатых, жестоких. Нет, Боб ничем не поможет мне в этой вселившейся в меня смертельной тоске. Эта внезапная уверенность была вызвана не нашей ссорой. Ссоры возникали у нас тысячи раз со дня отъезда из Франции. Я вдруг постиг истину озарением, внезапно освещающим подлинную суть давних отношений. Помимо некоторых элементарных инстинктов, присущих нам в равной степени, и духа соперничества молодых животных, ничего общего между Бобом и мной не было. Ничто не питало в нас взыскательность, свойственную дружбе: мы были товарищи в самом прямом и узком смысле этого слова.

В случае необходимости мы готовы были отдать последнюю рубашку и жизнь ради другого; мы любили вместе пить и посещать подозрительные заведения, кидаться на девочек и проводить ночи за картами, потому что никто из наших спутников не имел такой тяги, как мы, к подобным играм. Но, кроме этого, нам нечего было сказать друг другу, и истинная нежность, которая одна только наполняет смыслом молчание, между нами отсутствовала.

Потому-то, после нескольких затяжек, Боб машинально предложил:

– Пойдем выпьем!

Я сделал вид, будто возражаю, и пробурчал:

– У меня ни одного су.

– И у меня тоже, – сказал Боб. – Тем более надо выпить!

Изречение возымело действие. Я последовал за Бобом в обеденный зал.