Резиновый бэби (сборник) - Жужа Д.

– Вы говорите об этом дневнике?

– Да, об этом.

Следователь открыл кожаную толстую тетрадь.

Шотландия. Октябрь. Далмалли.

17 ноября.

Удивительно. Не могу оторваться от окна. Зеленое небо. Персиковый румянец заката. Не могу отойти от стекла. Боюсь пропустить. Все так быстро меняется. Как в кино. Так легче. Так есть какая-то схожесть.

Вчера снился Сон. Множество роз, собранных в огромные букеты, протаскивают в узкую глиняную дыру. Лепестки сжимаются, острыми обрезами скручиваясь в необыкновенные узоры... Сверхтерпимая красота...

19 ноября.

Живу в комнате, где останавливалась королева. Ее фотография на стене и постоянное ощущение чьего-то присутствия– тени, перемещения, прикосновения, шепот, шелест одежды, вздохи... Движение воздуха. Сами открываются шкафы, скрипят комоды. Блики бегают по стеклам окна... Удивительные тени. Прозрачные, как акварельные мазки, иногда лиловые и легкие, а иногда плотные синие с мягкими границами, нервные и живые... Некоторые – легко пролетающие, а другие – медленно ползущие... Выжидающие...

Сегодня всю ночь ребенок всхлипывал через окно, будто ему не хватает дыхания, из-за отека горла... Наверное, приснилось. Тут нет никаких детей.

20 ноября.

Пили кальвадос. Привезли из Анфлера. По всем правилам. С куском сахара. Сахар вбирал в себя жидкость и разваливался на кристаллы. Медленно. Будто живой. Потом плакала. Расстроила мужа.

24 ноября.

Еле высидела завтрак... Много гуляли. Кроны деревьев в клубах памелы, как в гнездах... Зеленые стволы на фоне ржавчины палой листвы. Холмы расчерчены шоколадными прямоугольниками пашен. По ним равномерно, как вензеля на обоях, расставлены овцы. Красиво так, что больно. Жухлая осока, как седая челка. Дома из камня, проволочные изгороди. Заросли ежевики. Сизые сараи. Изломанный металл ветвей. Небо прорезает шпиль маленькой деревенской церкви. Кучи фиолетового торфа. Пыталась писать все это. Но все не так... Каккистью замешать лиловый дымок молодого кустарника, морозную зелень травы, или папоротник, пробивающийся в насыпи мышиного бархатного гравия... Задыхаюсь от цвета.

1 декабря.

Дошла до озера. Никелированная поверхность воды среди седых перьев травы, скрученной в закольцованные космы. Камни на дне сияют лимонным сквозь воду черного жемчуга. Сидела, наблюдала. С неба аккуратно сыпали снег как соль на муть рыжих лиственниц, на черные ели и мшистые стволы... Горы, как отшлифованные небом агаты. Серо-розовые топазы озер.

Как только небо зажелтело солнцем, снег гор обратился в лиловый и закурил в небо рваным дымом облаков. Ветер треплет верхушки самых высоких елей, метет поземкой с круч, обнажая щетину глиняного сухостоя.

3 декабря.

Каменные лестницы с вазонами, площадки, террасы сияют на солнце, пудрой снега присыпанные. Подчеркивают его белизну ярко-фиолетовыми тенями. Бамбук трясет узкими листьями, пытаясь освободиться. Туи звенят тонкими кораллами веток. Нужно купить золотистую охру.

Домой вернулась поздно. Все перепуганы. Меня потеряли. Говорят, едва не вызвали полицию. Заставилилечь в постель в коробке комнаты. Я просилась еще погулять после ужина, но не пустили. Говорили, что, скорее всего, я простыла.

4 декабря.

Все-таки я заболела... Но совсем не оттого, о чем все думают. Нельзя заболеть отхолода... Я заболела болезнью коробок.Единственное, что удалось упросить их сделать – это пододвинуть кровать к окну и дать мне альбом с пастелью... Я целый день рисовала горы. Они пылят белыми клубами иуходят к горизонту множеством фантомов, там, далеко превращаются в облака и покрывают собой все небо. Озеро начищенным зеркалом отражает божественный свет, пуская сквозь паутину веток солнечные зайчики. Плачу, когда вижу все это...

10 декабря.

Все вокруг засыпало снегом. Но я-то знаю, что белизна лишь полог, под которым скрывается жизнь...

11 декабря.

Too Strange То Live, Too Rare To Die...[3]

14 декабря.

Сегодня к нам приехали гости. Супруги с одинаковыми лицами. Наверное, многие годы они заглядывали друг другу в глаза или очень часто говорили, уставившись друг на друга. И спрашивали постоянно друг друга: «О чем ты думаешь?»

Опять писала, но мои облака из шелковых, становились грязным, еще не сваленным войлоком. Как сбитые в кучу овцы. Сдирала все и переделывала, но прозрачность ускользала, и лезли ошметки этой немытой шерсти... Пока пыталась – за окном все поменялось, и у меня дух захватило, когда я увидела, что далеко под ними фиолетовое тело земли покрылось тонкими апельсиновыми венами. Порвала работу. Опять все испугались. А потом облака рассыпались ярко-желтой воздушной кукурузой. Я начинаю забывать! Этого нельзя допустить...

– Скажите... – Следователь аккуратно отложил дневник, поднял глаза на мужчину, но тот продолжал смотреть на тетрадь, как на что-то необыкновенно важное. – А до того, как это произошло... Какая она была? Тихая?

– Нет. До... Она была очень веселая... Любопытная такая. Смеялась много... Чуть шаловливая даже... Мы как-то останавливались с ней в гостинице. Гостиница огромная, посреди поля, вокруг ничего абсолютно нет... Шикарная, в старинном доме, с антикварной мебелью и кондиционером, вставленным в окно. Ночью ей стало душно, и она попыталась открыть окно, но почему-то это у нее никак не выходило – там торчали какие-то, как она сказала, «подозрительные винтики». Я ей говорю – ты их не трогай, а то что-нибудь отвалится... Спокойно так. А она и слышать не хотела... «Мне же душно!» А я опять объяснять, что ничего откручивать не нужно! В момент, когда закончил фразу, она уже открутила последний, и во двор гостиницы со страшным грохотом упал кондиционер. Бабахнул, и тишина... Она высунулась в окно в пижаме и долго на него смотрела... Повернулась жалостливо так ко мне: «Его забрать нужно, слишком ему там одинокого на газоне, и дождь пошел»... Потом я его нес, сначала по двору, под дождем, а потом по роскошной лестнице наверх, в номер. Включили в сеть – работает. Утром она, дрожа от страха, поведала эту историю администратору, подсчитывая в уме, во сколько нам это обойдется. А они хохотали! Вся гостиница! И она тоже! И извинялась! И они извинялись... Со стороны, думаю, было смешно... Они нам даже предложили переехать в люкс, чтобы загладить вину!

– Да...

– Шутить любила... Помню, когда в гости приходил мой отец, она всегда включала альбом Марты Уэйнрайт – I know You're Married But I've Got Feelings Too[4]. И подпевала тоненьким голоском... Отец ее обожал... Но его нет вот уже три года...

– Как долго вы работаете в этом кафе?

– В «Ла Таззе»? Ну... Уже полтора года...

– Почему вы решили, что она странная?

– Ну... Это, понимаете, как-то видно... А потом, однажды она попросила молока...

– И что в этом странного?

– В этом, конечно, ничего... Но когда я ей его принес... В таком... ну, как полагается, большом стакане... Знаете, такие высокие... Она попросила его разлить по двум бумажным...

– И вы?

– Я унес этот стеклянный и разлил по двум бумажным... И принес ей. А она сказала, что это просто тяжело для нее, и так посмотрела странно...

– Это все?

– Нет. Иногда она сидела так ужасно... Локти на столе, и мизинцами растягивает в стороны рот. Так дети делают... Когда им скучно... Страшно смотреть... Посетители боялись.

– Сначала сестра ничего не говорила вообще. Долго. Ну, я не помню точно, но несколько недель... Может, месяц.

– Как вы думаете... Она боялась чего-то?

– Нет. Я бы не сказала... Было ощущение, что ей все равно.

– Но она же реагировала на ваши вопросы?

– Нет, сначала нет. Будто не слышала. Обратишься к ней – а она даже не посмотрит на тебя. Может, и не слышала... Хотя врачи говорили, что у нее все в порядке.

– Плакала?

– Нет. Сидела и в окно смотрела почти всегда. И гулять ходила. Ей очень гулять нравилось... У нас парк недалеко. Она могла там, по-моему, всегда находиться. Домой идти не хотела...

– Как вы думаете, она не могла бояться мужа, например?

– Нет. Она совсем не выглядела напуганной. Она именно дома не любила... Внутри быть... А потом стала откликаться... Особенно когда позовешь ее гулять, она сразу идет...

– Может быть такое, что она что-то там искала? Или хотела кого-то встретить?

– Нет. Вряд ли... Она могла часами рассматривать цветок, кору или каштан на земле... Воду... Там пруд у нас, ряской затянутый... Так вот она на эту самую ряску могла смотреть бесконечно. Потом писать нам начала – однозначно очень... Про тот злополучный день написала, что ничего не помнит. Все будто стерлось... А потом, уже позже, начала говорить. Но тихо-тихо и очень мало. Однажды она сказала, что вспомнила все, что случилось, – но говорить сейчас об этом не в состоянии. Мне казалось, что почти все встало на свои места. А потом позвонили родители и сказали, что возвращаются с дачи... И она поехала к ним в квартиру мыть окна... А потом ее нашли, она лежала под домом... Разбилась... Конечно. Десятый этаж...