Когда меня ты позовешь - Татьяна Туринская

А уже потом, в июле, когда вода в море прогревалась до вполне приемлемых двадцати двух, двадцати трех градусов, влюбленные выбирались на Шамору. Ту самую прославленную группой "Муммий Тролль" Шамору, в честь которой был назван их первый альбом, и которую люди, не имеющие ни малейшего представления о Владивостоке, упорно именовали "Шамора".

Вообще-то ныне эта уютная бухточка с очень гладким песчаным дном официально именовалась Лазурной. Этакий кусочек Франции на самом восточном побережье Евразии. Мол, у нас тут свой Лазурный берег имеется. Однако жители категорически отказывались переходить на официальный язык, по-прежнему именуя излюбленный пляж Шаморой.

Пляж здесь действительно был просто потрясающий. Купаться — одно сплошное удовольствие. На дне — ни камешка, ни илинки. Только мелкий-мелкий песочек, чуть бугристый, волнистый из-за постоянных высоких волн, накатывающих на берег. Дно хоть и гладенькое, приятное, но неровное. В том плане, что можно было пройти немножко и оказаться на нормальной для купальщика глубине, кому по шейку, кому по грудь — каждый выбирал себе глубину по вкусу и по росту. А потом, пройдя еще совсем немножко, или проплыв, если рост не позволял пройтись по дну, не нахлебавшись при этом воды, человек снова оказывался на глубине "по пояс".

Ах, как Кристина любила пляж! Не купаться, не загорать, а просто выйти с Чернышевым из домика на базе отдыха "Волна" и оказаться среди многочисленных отдыхающих. Ах, как приятно ей было всеобщее внимание! Ах, как гордилась она своим Валериком, замечая восхищенные взгляды всех без исключения женщин от тринадцати лет и старше! Еще бы — Валерка прекрасно загорал, а потому натренированное с раннего детства тело его действительно было восхитительно красивым: бронзовый атлет в скромных черных плавках, буквально при каждом своем шаге играющий бицепсами да трицепсами. Хорош, ну до чего же хорош, завидовала самой себе Кристина.

А потом они купались. Кристина плавала совсем плохенько, чуть-чуть, по-собачьему. Могла проплыть максимум пять метров, да и то сугубо при условии, что в любую минуту могла почувствовать под ногами дно. Как-то не сложилось у нее с плаванием, никто своевременно не научил. Вот и бултыхалась обычно на излюбленной своей глубине "по грудь", чтобы и попрыгать-порезвиться можно было, и полежать на спине с раскинутыми руками, покачиваясь на волнах. Это, пожалуй, было единственным, что она могла себе позволить в воде. Полежать на спине с раскинутыми руками у нее получалось превосходно. При одном очень жестком условии — только на спокойной воде. А какое спокойствие на Шаморе?!

Топтавшись рядом с Кристиной на глубине, которая ему достигала всего-то чуть выше пояса, Чернышев с такой тоской смотрел вдаль, в море, что Кристина поняла, как ему хочется порезвиться на просторах, на настоящей глубине. Ему ли, спортсмену, чувствующему себя рыбой в воде, топтаться на мелководье?

— Иди, иди, Валерик, я же вижу, как тебе хочется. Иди. Только не заплывай слишком далеко, ладно? Я боюсь тебя потерять. Иди. Только не очень увлекайся, хорошо? И смотри там, не подцепи какую-нибудь русалку, — не удержалась от скромной шпильки Кристина.

Валерка ничего не сказал. Да и не надо было ничего говорить — Кристина все прочитала в его глазах: и радость, и благодарность, и эйфорию свободы. Чернышев только чмокнул ее в губы дежурным поцелуем, и побрел дальше, к приличной глубине, где уже мог бы окунуться в воду полностью, где мог бы не цепляться за дно руками при каждом гребке. Всего несколько мгновений, и внушительная Валеркина фигура превратилась в точку над водой. В стремительно удаляющуюся от берега точку…

Кристине почему-то стало так одиноко, так тяжело на душе, как будто она навеки попрощалась с любимым, как будто это не Валерка сейчас уплывает вдаль, не он широко и ритмично отмахивается руками при каждом гребке, а счастье ее уходит, убегает от нее, сама надежда на счастье покидает безжалостно. И уже не хотелось кувыркаться в воде, подпрыгивать на волнах. И уже не слышала Кристина радостных возгласов купающихся, как не слышала и резких вскриков чаек, шума моря. Только стояла долго-долго, вглядываясь в бесконечность моря: где ты, Валерка, я тебя не вижу, милый, я не могу тебя найти! возвращайся, родной мой, скорее возвращайся!

Долго, ах, как долго его не было! Кристина разволновалась уже не на шутку. Это чувство до сих пор было ей незнакомо: страх за любимого человека. Именно не беспокойство, не переживание, а страх. Липкий, приставучий, противный, мелко-мелко сотрясающий все тело и душу дрожью и ужасом страх. Страх потери. И почему-то вспомнилось вдруг стихотворение, авторства которого Кристина не знала, потому что была совершенно равнодушна к поэзии. Да и не читала она его ни в книге, ни в журнале, где стояло бы имя автора. Просто подруга Наташка Конакова когда-то прочитала ей на память понравившиеся строки, и они, оказывается, где-то в самых глубинах подсознания засели, остались навечно. И вот теперь, когда впервые испытала страх, они всплыли в памяти, нежданно-негаданно, без особого на то желания Кристины. И почему-то именно теперь стали до боли понятны и близки чужие слова, такие, кажется, простые, нехитрые, обыкновенные:

Ночь. Чужой вокзал. И настоящая грусть.

Только теперь я узнал, как за тебя я боюсь.

Грусть — это когда пресной станет вода,

Яблоки горчат, табачный дым, как чад.

И, к затылку нож, холод клинка стальной:

Мысль, что ты умрешь, или будешь больной.

Только в стихах это было названо грустью. Настоящей грустью. А Кристина для себя назвала это страхом. Настоящим страхом. Потому что только из-за настоящего страха яблоки могут горчить, и сигаретный дым комком встанет в горле. И вода — пресная. Хоть питьевая, из крана на кухне, хоть морская, которая ежесекундно мелкими брызгами оседала сейчас на Кристининых губах, но она их не замечала, как не ощущала и вкуса горькой соли. А страшнее всего — последние две строки: "И, к затылку нож, холод клинка стальной: мысль, что ты умрешь, или будешь больной". Да, да, до чего же верно! Ведь каждое словечко верно! Ведь в эту секунду Кристина именно этого и боялась больше всего на свете: что Валерка не вернется, что пропадет в морской бескрайности, необъятности, что утонет, несмотря на всю свою спортивную подготовку. И мысль эта действительно холодным стальным клинком врезалась в затылок, в сердце, в душу. Хотелось выть в голос, кричать, метаться в холодной серой воде, почему-то в мгновение ока ставшей такой неуютной и чужеродной, даже откровенно враждебной. Валерка, милый, где ты? Вернись, пожалуйста, вернись!

Вернулся. Ах, какое несказанное счастье испытала Кристина, увидев издалека приближающуюся точку. Подплыв чуть ближе, Чернышев даже помахал ей рукой: я здесь, я живой, не волнуйся! И только тогда в уши вновь ударил пляжный гомон, и снова вода показалась мягкой и уютной, и совсем даже не неприветливо-серой, а лазурно-синей и почти прозрачной. И опять стало так приятно подпрыгивать на волнах, стараясь подпрыгнуть повыше, мячиком выскочить из воды, чтобы и самой не потерять из виду Валерку, но и он чтобы не терял ее из виду, чтобы она, как маяк, всегда была перед ним, как путеводная звезда.