Черный гусар. Разведчик из будущего - Александр Смирнов

— Исповедоваться?

— Вы странный, господин барон, — проговорил монах, — словно первый день живете. Нельзя. Тайна исповеди.

— Ладно, пойдемте. Надеюсь, эта процедура не займет слишком много времени.

Пока поднимались в покой, Игната Севастьяновича вдруг посетила мысль. А ведь он, если по совести говорить, живет-то в этом теле и в этой эпохе первый день. Там, сначала в царской, а затем и в советской России, все было совершенно по-другому. Дуэлей старался избегать, а если кто и напрашивался, то оба противника старались это дело проделать по-тихому. Предпочитая в основном холодное оружие и ведя поединок до первой крови. Вот только самих дуэлей было раз-два и обчелся. Война Гражданская — там уж не до выяснения отношений. А тут первый день, и сразу в пекло. Повезло, одним словом.

«Интересно, — подумал Сухомлинов, — а что я такое сделал, что мне вот такую судьбу уготовили? Вроде не грешил?»

Вот в чем каяться, когда не знаешь, в чем твой предшественник нагрешил? Общие фразы, удивительно, что пастор поверил. Грехи отпустил, а также посоветовал оставить завещание. Кому? Это уже другой вопрос.

— Вы считаете меня уже покойником, ваше преподобие? — спросил Сухомлинов.

— Нет, конечно, — опустив глаза, пробормотал священник, — но все же. Пути Господни неисповедимы. Мы же не знаем, какой срок вам отпустил Господь.

— А нам и не нужно, — сказал Игнат Севастьянович, — иначе жить было бы довольно скучно. Вот вам, святой отец, не скучно?

— Скучно?

— Ну, да. Вам ведь должно быть скучно. Каждый день одно и то же. Покойники, прихожане, проповеди. Ну, изредка какой-нибудь заблудшей овце, такому, как я — сорвиголове, грехи отпустите. Разве не скучно?

— Не скучно. Ведь и у вас разнообразия как такового нет.

— Зато у меня каждый день может быть последним.

Пастор понимающе кивнул:

— О, да. Вы же гусар. Постоянно рветесь в бой. Геройствуете. А вам это нужно? Вот и сейчас отправляетесь на дуэль, а наследника, которому вы могли бы завещать все это, — настоятель обвел рукой помещение комнаты, — нет.

— Так зачем же мне тогда завещание писать? — уточнил Сухомлинов.

Пастор промолчал. Взглянул в потолок, словно пытаясь сквозь каменный свод разглядеть небосвод.

— Может, пойдем в гостиную? — вдруг переменил тему разговора священник.

— Вы как желаете, господин пастор, — проговорил Сухомлинов, — а я бы хотел остаться.

— Как пожелаете, господин барон.

Пастор встал. Подошел к двери, но, прежде чем покинуть помещение, остановился и взглянул на Сухомлинова, словно пытаясь понять, что у барона на уме. Когда же фон Хаффман подошел к окну, улыбнулся и вышел, старшина на него даже внимания не обратил. Мысли крутились в голове, словно рой пчел. Все перемешалось. Судьба сначала дала шанс пожить новой жизнью, а теперь, выясняется, не надолго.

Информации о бароне было мало. Звали его Адольф фон Хаффман. Служил в полку Черных гусар. К тому же не безразлично относился к спиртному — любил выпить, о чем свидетельствовала головная боль поутру. Скорее всего — бабник, причем такой, который ценит в женщинах не только одну красоту, но и ум. И дамочек в обиду ни одному прохвосту, каким скорее всего являлся Мюллер, не даст.

— Сейчас нужно будет во что бы то ни стало, — проговорил вслух Сухомлинов, — заставить Мюллера извиниться или на худой конец выйти победителем.

Он отошел от окна и опустился в кресло. Достал трубку. Барон очень любил курить, причем курил очень дорогой табак. Сухомлинов попробовал табак на зуб, затем понюхал и только потом набил трубку. Закурил. Выпустил в воздух несколько колечек дыма и втянул их носом. Действительно, очень дорогой табак. Когда-то, еще в годы своей юности, во время Первой мировой войны, ему удалось точно такой же попробовать. Однажды им удалось захватить в плен германского офицера. Тот, как потом выяснилось, был заядлым курильщиком.

Закашлял с непривычки. Все же самосад, коим он баловался во Вторую мировую, был помягче.

— Бертольд! — прокричал барон, откладывая трубку в сторону.

Ждать пришлось недолго, старый слуга вскоре появился в дверях.

— Бертольд, как там мой приятель?

— Поставили на ноги, господин барон, — ответил тот.

— Надеюсь, он будет соображать, — проговорил Сухомлинов, — иначе толку от такого секунданта.

— Обещаю, что будет, господин барон.

Сухомлинов поднялся из-за стола. Подошел к слуге, обнял его за плечо и проговорил:

— Проводи меня к нему, друг мой.

Бертольд удивленно взглянул на своего хозяина. Тот так никогда не говорил. Да и поведение барона какое-то сегодня странное. Может, опасается, что сегодня его дуэль последняя? Но, как бы то ни было, повел хозяина в комнату, где сейчас завтракал фон Штрехендорф.

Комната находилась на первом этаже. Недалеко от кухни, отчего, когда в нее, следом за Бертольдом, вошел Сухомлинов, он ощутил запах готовящегося уже ужина. Небольшая, явно предназначенная для прислуги и до этого не использовавшаяся по назначению, она сейчас пригодилась. Все убранство — стол, кровать, старенький деревянный стул. За столом, поглощая бигус, сидел и обедал фон Штрехендорф. Увидев своего приятеля, он тут же отложил ложку.

— Рад тебя видеть, Адольф, — проговорил он.

— Ты как, Иоганн?

— Со мной все в порядке.

— Не забыл, что являешься моим секундантом?

— Что ты, дружище. Сейчас я пообедаю и буду готов на все сто.

— Вот и хорошо.

Неожиданно дверь за спиной скрипнула, и на пороге появился слуга.

— Прибыл господин Мюллер, господин барон, — доложил он.

— Ну, что же, я, по крайней мере, готов. Решение менять не буду, если только господин Мюллер не принесет извинение Катрин. Причем сделает это в нашем с тобой присутствии, Иоганн.

— Полностью с тобой согласен, — проговорил фон Штрехендорф. Он положил ложку с вилкой на стол и добавил: — Я готов, Адольф.

Оба выстрела грянули одновременно. Дым окутал поляну. Секунданты тут же кинулись к своим подопечным. Подбежали почти одновременно.

— Ну, что там у вас, фон Штрехендорф? — поинтересовался Курт, секундант господина Мюллера.

— У нас все нормально, — отозвался не Иоганн, а барон. — Ваш приятель очень плохо стреляет.

— Стрелял, господин барон, — поправил Сухомлинова Курт. — Зато вы отменный стрелок. Прямо в сердце. Господин Мюллер даже не мучился.

— Вам его жалко, Курт? — спросил Игнат Севастьянович, подходя ближе.

— Пожалуй, нет. Мерзкий человечишка был.

Сухомлинов удивился. Второй человек так негативно говорил о покойнике. Обычно о покойниках либо хорошо, либо ничего. Ладно, пастор, но этот? Вроде друг, и даже согласился принять участие в дуэли, зная, что за это по головке не погладят.

— Эвон как? — прошептал Игнат Севастьянович. — Но вы же его друг?

— Поддерживал отношения только из-за светлой памяти его отца. Вот тот был сама доброта. А Фриц, увы, пошел не в него.

— Я надеюсь, вы знаете, Курт, что теперь делать?

— О да. Никто не будет подымать шума.

Сухомлинов еле сдержался. О дуэли знала вся округа, за вечер слух разошелся довольно быстро. Того и гляди, как бы не нагрянула полиция и не, разбираясь, кто виноват, всех засадила бы в тюрьму.

— Вы же подтвердите, что я предлагал все это закончить миром? — уточнил Игнат Севастьянович.

— Само собой, господин барон. Вы же видели, что я настаивал на том, чтобы господин Мюллер принял ваши условия и принес извинения девушке. Но он отказался, и в итоге вот, — секундант указал рукой на тело.

— А ведь на его месте мог быть и я, — проговорил Сухомлинов.

— Могли, — согласился Курт, — да, видно, судьба на вашей стороне.

— Судьба, — прошептал барон, — вот только на чьей она стороне, решать, по всей видимости, королю. Может быть, вот это, — он рукой показал на Мюллера, — лучший исход. Гнить в застенках, на хлебе и воде не такая уж завидная участь. Иоганн, — проговорил он фон Штрехендорфу, когда тот подошел к ним, — выдели Курту денег на погребение.

Отошел в сторону. А ведь как все начиналось…

С фон Штрехендорфом они вышли в гостиную, где их уже ждал господин Мюллер и его секундант Курт Вернер. Одного взгляда Игнату Севастьяновичу хватило, чтобы понять, отчего его противник выбрал пистолеты. Вряд ли тот при его тучности мог бы с легкостью фехтовать шпагой или саблей. На Мюллере был коричневый кафтан с золотой вышивкой, точно такого же цвета брюки, заправленные в оранжевые сапоги, белоснежный накрахмаленный парик, потрепанная треуголка, а в руке трость. Вернер был одет попроще. Кафтан поношенный, брюки короткие до колен, мышиного цвета чулки и черные лакированные туфли с посеребренными пряжками. Под мышкой он держал коробку с дуэльными пистолетами.

— Добрый вечер, господин барон, — приветствовал Сухомлинова господин Мюллер, снимая с головы треуголку. Каким бы грубияном и проходимцем тот ни был, отметил Игнат Севастьянович, а в вежливости ему не отказать. — Надеюсь, я не заставил себя долго ждать?