Внутренняя комната - Роберт Эйкман

Я действительно занялась танцами, и хотя верховья искусства, равно как и профессии, от меня ускользнули, мне всё же удавалось содержать себя несколько лет — не такое уж скромное достижение. Я, что называется, отошла от дел после замужества. Физическая страсть, которую мой муж поначалу разжигал во мне, со временем ослабла и истощилась. Его объявили пропавшим без вести во время последней бессмысленной войны. Конечно же, он не вернулся ко мне. Я, по крайней мере, всё ещё скучаю по нему, хотя часто презираю себя за это.

Моего отца сбила машина, когда мне было пятнадцать: в тот самый день, когда француженка с землистым лицом, учившая меня танцевать, вручила мне выпускную грамоту. После его смерти моя нежно любимая мама стала мечтать о возвращении в Германию. Не прошло много времени, как я почувствовала себя достаточно независимой — или стала так утверждать, чтобы сделать это возможным. Она неизменно писала мне дважды в неделю, хотя я часто затруднялась найти подходящие слова для ответа. Иногда я навещала её, пока условия в её родной стране не стали для меня слишком чуждыми. Она устроилась на сносную должность преподавателя английского языка и литературы в маленьком университете и, казалось, всё больше подпадала под влияние новых веяний и настроений, бушевавших вокруг. Должна признать, что их сумбурность и упоение иногда заставляли сбиться с ритма и мой разум, хотя я была иностранкой, и отнюдь не сангвинического темперамента. Ошибочно полагать, будто все танцоры — весельчаки.

Несмотря на то, что можно было принять за возрастающие симпатии к новому режиму, моя мать бесследно исчезла. Она была первой из двух столь по-разному близких мне людей, пропавших без всякой на то причины. На какое-то время моё здоровье пошатнулось, и конечно, я всё ещё любила её больше всех на свете. Нет сомнений, что я, останься она со мной, никогда не вышла бы замуж. Не вдаваясь в психологию, которую я не выношу, я скажу только, что мысли и воспоминания о моей матери — я в этом уверена — лежат в основе того ухода в себя, на который так горько и так справедливо жаловался мой муж. Я была поглощена не собой, а своими воспоминаниями о совершенстве. Ни в ком больше я не знала такой красоты, великодушия, глубины и способности любить — и это чистая правда.

Константин забросил все свои разносторонние увлечения и стал священником, на самом деле — вступил в «Общество Иисуса». Он кажется восторженным (и, пожалуй, слишком выделяется этим среди сослуживцев и высших чинов), однако я не могу больше говорить с ним и выносить его присутствие. Он пугает меня. Бедный Константин!

Зато я, всегда сомневавшаяся, окончательно разуверилась. Константин, насколько я могу видеть, только и делает, что прислушивается к своему внутреннему голосу (который со времён нашего детства сменил свой тон); а мой говорит на другом языке. В конечном счёте, я сомневаюсь, есть ли что-то более желанное, чем смерть; и есть ли что-то непреходящее, кроме страдания. Я больше не вижу себя среди коронованных особ за столом, ломящимся от перепёлок.

Впрочем, не слишком ли много для биографической интермедии? Я перехожу к обстоятельствам моего второго и недавнего опыта домовладения.

Прежде всего, я поступила в высшей степени глупо. Вместо того чтобы держаться дороги, отмеченной на карте, я выбрала короткий путь. Конечно, он тоже был нанесён на карту, но в столь редко посещаемой местности не стоит так или иначе доверять извилистым тропкам, тем более зная, что нынешнее поколение не ходит пешком дальше гаража или автобусной остановки. Это был один из самых малонаселённых районов страны, и помимо прочего, к тому времени, как я толкнула первые обветшалые ворота, в воздухе уже ощущались неспешные осенние сумерки.

Поначалу тропинка, мелькая, струилась по веренице мелких заливных лугов, не занятых ни выпасом, ни посевами. Добравшись до третьего или четвёртого луга, она почти исчезла в болотистой почве, и продолжить путь можно было, лишь найдя перелаз или ворота в запущенной живой изгороди, видневшейся впереди. Это было не слишком трудно, пока размеры полей оставались невелики; однако вскоре я вышла к удручающему простору, который едва ли можно было назвать полем — скорее, огромным болотом. Тогда-то мне и нужно было вернуться к извилистой дороге.

Но, однако же, какая-никакая тропка вела вперёд, а моя эскапада уже отняла у меня двадцать минут. Поняв это, я отважилась продолжить путь, хотя совсем скоро мне пришлось перешагивать с кочки на кочку, прилагая усилия к тому, чтобы не замочить ноги в раскинувшейся вокруг трясине. Просто удивительно, как далеко человек может отклониться от прямого пути, озаботившись элементарным удобством. Изгородь на краю болота всё ещё маячила далеко впереди, а кочки встречались всё реже и становились всё уже, так что я слишком часто проваливалась сквозь них в топкую грязь. Я поняла, что болото отлого наклонено по направлению моего пути, так что по дороге к изгороди мне придётся пересечь реку — и, как оказалось, не столько реку, сколько разросшуюся до неопределённых пределов мягкость, сырость и вязкость. Я пробивалась вперёд, рывок за рывком, от обманчивой опоры до ощутимой западни, давно отчаявшись и даже не пытаясь ступать осторожно. Мои ноги промокли намного выше лодыжек, а сумерки не прибавляли удобства.

То, что издали я приняла за изгородь, оказалось границей протяжённых зарослей. Осень поразила зелень пятнистой листопадной немощью, так что кусты шиповника, бурые и нагие, гнулись дугой и щерились пурпурными шипами, наклонёнными под всевозможными углами в поисках крови. Чтобы пробраться дальше, понадобился бы топор. Нужно было возвращаться обратно через унылое болото при ощутимо убывающем свете или идти в обход зарослей в поисках просеки. Оглянувшись в нерешительности, я поняла, что потеряла из виду ворота, через которые вышла к болоту с той стороны. Мне ничего не оставалось, как пробираться со всей осторожностью по всё ещё ненадёжной земле вдоль сплошной стены из сухих собачьих роз, заплесневелой черники и буйно разросшейся крапивы.

Впрочем, довольно скоро я вышла к заметному просвету, от которого сквозь спутанные заросли вела прочная, хотя отнюдь не прямая тропинка. Она довольно долго петляла, не встречая препятствий и даже окрепнув у меня под ногами, прежде чем я поняла, что заросли совершенно неоспоримо превратились в лес. Ежевика, злобно цеплявшаяся с обеих сторон тропы, обернулась выжидающе нависшими над моей головой ветвями. Я не помнила, чтобы лес был отмечен на карте. В противном случае, мне не следовало вступать на этот путь, поскольку прошлым и единственным разом, когда я по-настоящему заблудилась — если понимать под этим неспособность найти обратную дорогу, равно как и неспособность идти вперёд — был тот раз, когда отец настолько успешно завёл нас в чащу, что мои чувства к лесу изменились навсегда. Страх, охвативший меня тогда на полтора часа, хотя не высказанный вслух и быстро испарившийся от осознания наших чрезвычайных обстоятельств, был подлинным страхом смерти. Теперь же я вытащила карту из глубокого кармана платья, где она лежала, прижатая к бедру. Лишь попытавшись прочитать её, я поняла, насколько близка к ночи. До этой минуты дорожные проблемы придавали мне кошачье зрение.

Я вгляделась и не увидела на карте никакого леса, никакого зелёного пятна — только дрожащую пунктирную линию, тянувшуюся по контурной белизне к излучине жёлтой дороги, где и заканчивался короткий путь. Но я не стала торопиться с глупыми выводами. Я просто решила, что слишком сильно сбилась с пути: зелёные пятна пестрели на карте там, где я не желала оказаться, и весь вопрос был в том, в какой из этих чащоб я нахожусь сейчас. Как это выяснить, я не знала. Я почти заблудилась, и на этот раз не могла винить в этом отца.

Тропинка, по которой я шла, ещё виднелась впереди, и я продолжила путь. Когда деревья вокруг стали ещё выше и гуще, меня охватил страх — хотя и не тот страх смерти, который я ощутила в прошлый раз. Мне казалось, я уже знала, что ждёт меня впереди; или, вернее сказать, знала об одной малой, далеко не главной части того смутного и непостижимого целого, которое ждало меня впереди. Как бывает при таких обстоятельствах, я чувствовала, что моё тело почти не принадлежит мне. Если бы я зашла слишком далеко, то, пожалуй, могла бы стать кем-то другим.

Но случилось не то, о чём я думала. Внезапно я увидела проблеск света. Появившись слева, он в одно мгновение промелькнул среди деревьев и исчез с правой стороны. Случилось не то, о чём я думала, но это едва ли меня утешило. Я вспомнила о блуждающих огоньках — хотя раньше мне не приходилось их видеть, я знала, что они как-то связаны с болотами. Затем мне в голову пришла ещё более прозаичная и поистине обнадёживающая мысль: это могли быть фары свернувшего за угол автомобиля. Такая разгадка казалась весьма вероятной, однако моя тревога ничуть не убавилась.