Броневая рапсодия - Алексей Иванов

Профессор тщательно протер стеклышки пенсне: не ошибка ли вкралась в задачу? Откуда здесь, в самом неуязвимом месте обороны «синих», неожиданно появились танки «противника»? Как они смогли в исключительно короткий срок (по мнению преподавателя, практически нереальный) совершить столь стремительный марш-маневр? Фантастика! Интересно послушать, как будет оправдываться этот коренастый, большелобый крепыш.

На другой день, несмотря на недомогание, Готовцев пунктуально явился в академию. Не терпелось задать вопросы слушателю, чрезмерно, по мнению многих педагогов, увлекающемуся новациями.

Герой Советского Союза Александр Ильич Лизюков.

Лизюков спокойно выслушал замечания. Не вывел его из равновесия и смешок, прокатившийся по холодной аудитории.

— Вы полностью правы, товарищ профессор, в том, что характер местности, технические возможности танков не позволяли им так быстро переместиться, — негромко начал объяснения Александр Ильич. — Однако нельзя не учитывать, что в распоряжении «красных» имеется бронепоезд, который способен не только нанести противнику огневой удар, но и при необходимости перевезти свои танки в указанное место, чтобы в нужный момент ошеломить врага их появлением там, где этого никто не ожидает. Что касается намерений «синих», то разгадать их можно, если учесть; примерно подобным образом складывалась диспозиция немецких войск против французских на одном из участков боев в районе Амьена.

Далее следовали расчеты комбинированного марша, убедительно подтверждавшие сложившуюся ситуацию и предложенный выход из нее.

— Сравнение обстановки с эпизодом на реке Сомме мне кажется неподходящим, — возразил преподаватель. — Его еще надо осмыслить.

Видимо, он считал, что самое время разжечь спор, скрестить шпаги разных мнении.

— Пожалуйста, — продолжал Лизюков. — Есть и другие аргументы. В ходе боев против Деникина и белополяков наши войска редко, но применяли подобный прием…

— И когда Колчака громили, — добавил кто-то из дальних рядов аудитории.

— Вредная это выдумка, — разгорячился высокий комбриг в черной кожаной тужурке с орденом Красного Знамени на груди. — Пока танки на платформах, их довольно легко уничтожить! Неоправданный риск.

— Прошу, товарищи, — вновь вставил профессор, — непременно учитывать такую весьма важную деталь: речь идет не просто об эшелоне, а о подвижном составе, охраняемом непосредственно пулеметами и артиллерией. Кроме того, прошу вас рассматривать свои задачи с позиций будущего…

Завтрашний день Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Его даль не заслоняли тяготы первых послевоенных лет, разруха, голод и холод… Молодая Республика Советов едва поднималась из пепла и руин, а вдоль ее границ снова сгущались грозовые тучи нашествия. Генералы Англии, Франции, Германии, Японии и других империалистических государств опять мерили расстояния до жизненно важных центров большевистской России, определяли направления сокрушающих ударов, но их мнению, теперь уже неотразимых и окончательных. Прицеливались. Военные теоретики большие надежды возлагали на технику, новые средства нападения. Бредили чудо-оружием.

Молодые командиры Красной Армии внимательно следили за выступлениями яростных антисоветчиков, с предельным цинизмом заявлявших о том, как быстрее стереть с лица планеты «большевистскую заразу»; досконально изучали тактику, вооружение вероятных противников, среди которых все чаще появлялись специалисты из Германии. Побежденные наставляли своих победителей, как избежать ошибок прошлого при новом нашествии на Республику Советов.

Александр Ильич, как и многие его коллеги, сверх установленной программы упорно занимался английским и немецким языками, пробовал силы в переводе газетных, журнальных военных материалов, отдельных брошюр, выпускаемых армейскими и флотскими издательствами за рубежом.

Однажды ему попался свежий сборник статей немецких офицеров. Среди них запомнилось выступление капитана Гейнца Гудериана, превозносившего исключительные возможности бронетанковых войск. Чувствовалось, что автор глубоко знает технику, тактические способы управления частями, подразделениями стальных крепостей в различных условиях местности. Вместе с тем этот капитан выдавал себя за сторонника нового сверхоружия, убежденного в том, что остальные рода войск должны на поле боя действовать исключительно в интересах продвижения танков.

На полях конспектов недавнего командира бронепоезда появлялись короткие пометки: «Изучить статьи В. И. Ленина „Революционная армия и революционное правительство“», «От обороны к нападению», «Уроки Московского восстания»; «Составить таблицы тактико-технических данных бронесил Франции, Англии, Италии»; «Принять участие в диспуте на тему „Человек и боевая техника в будущей войне“»; «Проконсультироваться у специалистов-инженеров о путях развития противотанковых средств на ближайший период»… С накоплением знаний росла потребность их обобщить, выстроить в определенную систему.

Еще когда гремели бои, у Лизюкова исподволь родилось желание записывать наиболее яркие впечатления, анализировать наилучшие варианты решения задач. Чаще всего мысль краскома обращалась к тем, кто водил бронепоезда, бронеавтомобили, танки, сокрушал неприятеля грозной мощью стальных подвижных крепостей.

Учась в академии, Александр Ильич объединил разрозненные заметки в одну рукопись, систематизировал их. Получилось более двухсот страниц «сырья». Почти каждый день выкраивал он время, хотя бы часок, для внесения дополнений, изменений. Листы пестрели перекрестиями сокращений, «усами» вставок.

Как-то на самоподготовке Лизюков склонился над рукописью.

— Перепахано на совесть, — раздался рядом звучный баритон. — Чувствую, что это очень интересно…

Александр Ильич увидел перед собой заместителя начальника Военной академии Р. П. Эйдемана. Атлетически сложенный, с двумя орденами Красного Знамени на груди, он ободряюще опустил руку на плечо слушателя, дескать, не вставайте, взял записи. Прочитал страницу, другую, третью…

— Тема архиважная, — подытожил Роберт Петрович. — Бронесилы в настоящее время все больше выдвигаются на самый передний план военного строительства. Хорошо бы создать книжку. Ваши стихи в журнале «Красные зори» я не раз читал. Бьют в цель. Кстати, прозу тоже надо осваивать. Если на первых порах будет трудновато, не унывайте — поможем.

Словно подслушал сокровенное. Как в незабываемом девятнадцатом, по-фронтовому вспыхнуло в груди Лизюкова: «Даешь книжку!»

После той памятной встречи Роберт Петрович нередко приглашал к себе начинающего «прозаика», интересовался:

— Не трудно ли?

— Очень, — признавался Лизюков. — Пятый раз переделываю отдельные главы.

— Муки слова вы преодолеете. Вот только с учебой конфуза не случилось бы…

Первая Военная академия Страны Советов привлекла к себе самые лучшие силы партии, молодого социалистического государства. Здесь, без преувеличения, сосредоточился цвет советской военной мысли. Перед слушателями выступали с лекциями, докладами М. В. Фрунзе, К. Е. Ворошилов, М. И, Калинин. Кафедру стратегии возглавлял заместитель народного комиссара военно-морских дел М. Н. Тухачевский, начальником кафедры бронетанковых войск был командующий бронетанковыми и механизированными войсками РККА А. К. Коленковский, кафедрой оперативного искусства руководил заместитель начальника Генерального штаба РККА В. К. Триандафиллов, кафедрой инженерного дела — Д. М. Карбышев…

Армия и флот посылали сюда учиться самых достойных. Сокурсниками Лизюкова были Г. Д. Гай, А. И. Тодорский, В. Д. Енукидзе, М. П. Кирпонос, К. Н. Галицкий и многие другие, имена которых знали во всей стране. 93 процента слушателей имели за плечами опыт гражданской войны, почти треть из них удостоилась самой высокой тогда награды Родины — ордена Красного Знамени. Не потому ли об академии с гордостью и любовью говорили: «Наша Краснознаменная!»

Очень нелегко покорялись вершины советской военной науки тем, кто совсем недавно командовал полками, бригадами, поднимал вчерашних рабочих и крестьян в «последний и решительный бой». Не хватало учебных пособий, бумаги. Приходилось жить буквально впроголодь, мерзнуть в почти не топленных аудиториях, общежитиях, латать износившуюся форму.

В таких условиях Александр Ильич, взявшись за работу над книжкой о бронесилах, скоро почувствовал огромную тяжесть дополнительной нагрузки. Когда после занятий в поле, на стрельбище, едва согревшись кружкой кипятка, слабо напоминавшего чай, он садился за рукопись, перед глазами начинали роиться светлячки, в ушах тоненько попискивало. «Лишь бы не свалиться от усталости, — думал он с досадой на самого себя, — Неужели не выдержу?»